КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Анатолий Козлов

Имеет значение

Часть I

 

Обелиск у дороги

 

Глава 1

Судьба…. Кто-то верит в неё, кто-то – нет. Но ей-то всё равно, она знай - своё дело делает, вершит, что ей положено, и нас не спрашивает.

Виктор Лепешев до некоторых пор тоже в судьбу не верил и считал, что человек - сам творец своей жизни и никто им не управляет, кроме него самого. Как задумаешь, так всё и выйдет, надо только захотеть.

Но тогда кто объяснит, какие причины вынудили его ехать на машине за три с половиной тысячи километров? И это на майские праздники, в одночасье, с бухты-барахты. Не был у родителей больше двух лет, развеяться захотелось? Так самолётом можно. Денег мало - поездом.

А вот спроси его, он и сам не скажет, как получилось, что ещё накануне он и не думал никуда ехать. А теперь вот утром третьего дня пути уже перемахнул Уральские горы. Он, может, и думал съездить, но как-нибудь потом, подготовившись, собравшись, закончив или отложив дела, и уж, конечно, не на собственной машине. Деньги у него теперь водились, не то, что в первые годы после окончания института, когда он вынужден был браться за любую работу и вкалывал по шестнадцать часов. Теперь он мог бы не только лететь самолётом, но и в салоне бизнес-класса. Но в бизнес-классе он летать зарёкся, после того как однажды в первый и последний раз летел таким образом в Москву. Вообразил себя тогда бизнесменом – то есть деловым человеком (можно подумать, все остальные в таком случае бездельники), решил вознаградить собственную плоть за долгие лишения, за старания, за трудолюбие.

Салон как салон, не в золоте, конечно. Просторнее, чем обычный, и ещё (о хищный зверь - самолюбие!) через проход в кресле сидел известный по модным сериалам актёр, то есть высокооплачиваемый, впрочем, хороший актёр. И это было приятно - ощущать себя человеческой элитой. Рядом с Лепешевым в кресле расположился, судя по всему, тот самый «бизнес-класс». Он профессионально оценивающе оглядывал всех вокруг. Через некоторое время принесли ужин, хотя лететь было всего час. Но Виктор не привык харчами перебирать, принесли - чего отказываться. Тут же появилась тележка со спиртными напитками, которую катила приятная бывалая бортпроводница. Виктор скептически осмотрел предлагаемые напитки и решил, что водки вполне можно выпить. Погода в Питере стояла сырая, прохладная, да и в Москве обещали не лучше. Актёр тоже не отказался от пятидесяти грамм. Сосед справа сразу заблудил по столику глазами и потянулся к дорогому коньяку: всё входило в стоимость билета, чем дороже напиток, тем выгоднее летишь. Проводница удовлетворила все пожелания и покатила тележку дальше по проходу. На обратном пути бойкий сосед Лепешева снова перехватил её и потребовал ещё порцию «коньячка с лимончиком». Когда минут через десять она предложила всем повторить, бизнесмен опять не отказался. Проводница уже недовольно косилась на него, ей хотелось сэкономить дорогой напиток. Куда уж они его потом девали - к себе в "карман" или растягивали на следующий рейс - Виктор не знал, но делилась она неохотно, словно от дитя малого отрывала. Виктору уже было не по себе от этих бизнес-нюансов. А в четвёртый раз его сосед уже чуть ли не со скандалом погнал несчастную «девушку» за коньяком и "непременно лимоном". На этой порции самолёт стал заходить на посадку, и все облегчённо вздохнули: и Виктор, и проводница и даже актёр, и только сосед Виктора вздохнул удовлетворённо – рейс окупился. С тех пор Виктор если и летал на самолётах, то старался взять билет на место среди пассажиров с меньшими материальными потребностями.

Лепешев жил с семьёй в пригороде под Петербургом. Когда раздавали землю под фермерство, взял с десяток гектаров, получил кредит и теперь налаживал фермерское хозяйство, хотя одно название «фермер» даже в столичных окраинах вызывало больше улыбку, чем уважение.

Для Росси дело привычное – в очередной раз начинать жизнь на новый лад. Раз в сто лет обязательно рождается реформатор, а то и несколько сразу… И всё же почему Лепешев поехал нынче своим ходом? А так вот - приехал накануне вечером домой из города - ездил заключать договора на поставку сельхозпродукции. Сел было ужинать, и вдруг звонок по телефону, длинный такой, настойчивый, сразу понятно – междугородный. Звонил отец, поздравлял с праздниками, спросил, почему не приезжает (про письма деликатно промолчал). И то ли совесть, отложенная на потом, зашевелилась, то ли Бог его знает что, сентиментальность повышенная, может, а взял и брякнул:

- Через три дня буду.

- Как это? – удивился отец.

- А так, сяду вот на машину, да и приеду.

Отец, конечно, стал отговаривать, шутка ли, это даже не в соседний город смотаться. Но Виктор такой человек, что от слов своих отказываться не привык. Бывало и раньше: даст кому обещание второпях, потом жалеет, мучается, но, что пообещал - сделает.

Собрал быстренько вещички, да не так много, ехал-то всего на неделю, еды на три дня взял, так - только перекусить. За рулём разъедаться не привык, чтобы в сон не тянуло от переполненного желудка. Звал с собой жену (из вежливости), но та отказалась наотрез. Виктор и сам понимал – куда ей с ребенком. Андрюшка – сын Лепешева, мальчонка хороший, родился здоровенький, но с некоторых пор замучила его «модная» в последнее время аллергия, даже астма на этой почве развилась – как весна, так в больницу. С таким не поездишь – хоть тебе в самолете, хоть в поезде, а тут на машине три тысячи верст…

В первое время семейной жизни жена Виктора Вероника была его главным сдерживающим фактором, спасающим от авантюр и легкомысленных необдуманных поступков. Но со временем их роли поменялись, и это было для Лепешева не легким испытанием…

Машину он, конечно, толком не подготовил - как ездил каждый день на работу, так и поехал, только масло сменил и долил охлаждающей жидкости в систему, да с собой канистру про запас взял. Купил по пути с работы атлас автомобильных дорог России и СНГ, прикинул расстояние, отсчитал деньги на бензин и всякие расходы. И в шесть тридцать по московскому времени включил первую передачу и тронулся в путь-дорогу.

Старенькая Пежо-405 служила исправно, но на третий день пути, после более двух с половиной с лишним тысяч километров, её залихорадило. На скорости чуть больше ста километров в час она вся дребезжала, исходила мелкой судорогой и прыгала. Виктор несколько раз останавливался, обходил машину, бегло заглядывал снизу, открывал и закрывал капот, но, ничего не обнаружив, решил не обращать внимания. До этого он ехал, почти не останавливаясь, только «размяться» и на ночёвку. И один раз тормознул возле бетонного кубика с тройной мачтой и розой ветров на макушке, на одной стороне которого написано «Европа», а если обойти с другой стороны – «Азия». Походил вокруг, пиная мусор, пустые банки и бутылки, удивлённо вскинув брови и дивясь парадоксам современной географии. Чтобы попасть из европейской части России в азиатскую – надо проехать две европейские «столицы» – Казань и Уфу. Он вспомнил бескрайние, унылые по весне, безлюдные просторы между ними. Широчайшие пространства, на которых и теперь ещё современный автомобиль выглядит так же нелепо, как выглядел бы степной кочевник на горячей полудикой лошади посреди Невского проспекта.

Ничего опасного, кроме своего же брата водителя, он на трассе до сих пор не встретил. Вопреки уверениям друзей, с которыми он вечером перед поездкой успел созвониться, никаких лихих людей с кривыми засапожными ножами и кистенями не наблюдалось. На дороге каждый занимался своим делом: водители водили, инспектора инспектировали это вождение. Населённые пункты попадались всё реже, трасса вполне сносная - неширокая, но машин мало и асфальт ровный. Проехав город Курган, подъезжая к очередному населённому пункту, Виктор снизил скорость, по опыту ожидая встречи с инспектором дорожно-патрульной службы. Он ехал не спеша, оглядывая местность. Смотреть, собственно, было не на что: время от времени жидкие лесополосы чуть в стороне от откосов дороги, за ними влажная весенняя ещё жёлтая степь.

Сзади раздался необычный сипловатый свист и шипение, машина завиляла и начала «рыскать». Виктор осторожно свернул на обочину, остановился, вышел, осмотрел машину. Правое заднее колесо совсем превратилось в лохмотья, так что торчал корд. «Балансировка, - подумал он мрачно, - перед выездом не проверил, а трасса шутить не любит». Виктор снял дорожную кожаную куртку, вытащил запаску, домкрат и ключ. Но прежде чем приступить к работе, на минуту остановился, осмотрелся по сторонам. Со всех сторон до самого горизонта господствовала степная буро-жёлтая равнина – знакомая и привычная с детства картина, успокаивающая своей бесконечной видимостью. Степь, по которой, может, каких-нибудь лет сто-сто пятьдесят назад ещё скакали на норовистых степных лошадях потомки Чингиз-хана и Батыя, слышавшие от дедов о своих великих предках.

Лепешев вдохнул степного воздуха, пока не очень сухого; снег едва-едва сошёл, и кое-где в оврагах ещё белели набухшие от воды, нерастаявшие остатки зимы. Невдалеке от дороги виднелось озерцо с плоскими берегами, заросшее сухим прошлогодним камышом. Вдоль него разгуливала пара куликов, занимаясь своими «хозяйственными» делами и совершенно, казалось, не обращая внимания на близость человека, хотя с такого расстояния их ничего не стоило бы снять из ружья даже неопытному стрелку. Виктор быстро сменил колесо. Резина была старая, не очень жалко, однако ехать на запаске ещё больше пятисот километров, да обратно… «Придётся прикупить пару колёс, - решил он, - заодно и бензину долить в бак».

Ехал он теперь не торопясь, высматривая продавцов автомобильной резины или шиномонтаж.

Не далеко от большого перекрёстка с круглой площадью посередине и круговым движением размещался местный полевой сервис – асфальтированная площадка с потрескавшимся от времени покрытием. На ней несколько вагончиков, ангар автомастерской, продуктовый ларёк. Виктор включил левый поворот и, пропустив попутный и встречный транспорт, свернул с дороги. У вагончика, поставленного на кирпичный фундамент, остановился, оглядел стойку с колёсами. На пороге мастерской сидел мужчина в синей промасленной робе. Немолодой уже, но возраст его определить с первого взгляда было сложно из-за красного обветренного в морщинках лица и, судя по красным прожилкам возле носа, постоянному употреблению спиртного. Рядом, прямо на асфальте, поджав под себя ноги и расстелив перед собой ветошь, сидел парень лет восемнадцати и перебирал старый трёхтонный домкрат. Его джинсы и тельняшка были выпачканы смазкой и различались только вблизи.

Виктор поздоровался, мужчина кивнул в ответ. Парень бросил взгляд на Лепешева и отёр пот тыльной стороной ладони, оставив на лбу серую полосу.

•  Есть ли у вас резина? – Лепешев назвал размер.

Мужчина указал кивком головы на стойку.

•  Вот два колеса с краю, как раз для тебя.

•  Два?

•  Конечно два, менять, так два, чтобы одинаковые были.

•  Почём?

•  По пятьсот.

•  Это бэушные?

•  Ну да, где же ты видел за такую цену новую резину на иномарку?

Виктор подошёл к стойке, осмотрел протекторы. Резина была хорошая, малоношеная. При правильной эксплуатации могла пройти ещё несколько десятков тысяч. Пока он думал и прикидывал в уме, мужчина рассматривал его машину, поднявшись, но не сходя с места.

•  Номера у тебя редкие, откуда едешь?

•  Из Питера.

•  Из Питера…, - у мужчины чуть дёрнулись и поползли вверх брови и несколько оживились привыкшие к однообразию глаза. – А куда?

•  В Омск.

Теперь глаза у него совсем потеплели. Парень отложил работу и с нескрываемым восхищением смотрел на Лепешева так, что тот слегка смутился.

•  Это тебе ещё ехать и ехать.

•  К ночи приеду, - уверил его Виктор.

•  Доедет? – не выдержав, подал голос парень.

Виктор на всякий случай с опаской поглядел на свою пыльную, уставшую «ласточку», но не заметил ничего подозрительного: никаких луж под днищем не было, ничего нигде не капало.

•  Ну, сюда доехала... А потом ещё назад пилить.

Мужчина одобрительно крякнул.

•  А что ж так?

•  Да к родителям еду.

Лицо мастера утратило деловое выражение, даже морщины на нём стали не так рельефны.

•  Ты зря не думай, - начал он изменившимся голосом, - резину тебе всё равно нужно. Это у тебя не запаска, а так – подкидыш, ты на нём далеко не уедешь.

•  А поставить, а балансировка? – раздумывая уже вслух, сказал Виктор. В это время парень уже поднялся на ноги и незаметно приблизился к ним, закурив сигарету.

•  Алексеич, - окликнул он мастера и кивнул на машину Лепешева. Что означало, вероятно: «Надо бы помочь».

Мастер глянул на него саркастически и смерил взглядом, давая понять, что не нуждается в подобных советах от подмастерья.

•  Сделаю я тебе всё, за те же деньги, – сказал он, обращаясь к Лепешеву. - И сниму, и поставлю, и отбалансирую.

Виктор обезоружено развёл руками.

•  Умеешь уговаривать.

•  А ты вот пока садись чайку попей, вот чайник ещё горячий, вот стакан, - говорил мастер, в то время как парень уже выкатил большой гидравлический домкрат и начал «срывать» колёсные гайки.

Виктор вынул из багажника «сжёванное» колесо, затем достал из бардачка пластиковую кружку и, всё ещё не веря такому обороту дел, смущаясь, налил кипятка и сыпанул в него ложку растворимого кофе и две ложки сахара.

Через три четверти часа работа была закончена, и, пожимая на прощанье руки, Виктор поблагодарил обоих, растроганный таким вниманием, и спросил парня:

-В армию-то скоро?

-После майских сулились, - ответил тот улыбаясь.

Тут только Виктор спохватился.

•  А не подскажете, как проехать лучше, чтобы через Казахстан не идти?

•  А вот, - указал парень, живо жестикулируя вначале правой, потом левой рукой, - вот по кругу и налево.

Он сказал название города, после которого нужно свернуть и выйти на трассу.

- Ясно, спасибо вам ещё раз, - улыбнулся Виктор, отвыкший за годы проживания в «европейской» части России от людского участия и душевной теплоты. Впрочем, его по-прежнему корёжило брошенное кем-нибудь небрежно деловое и непреклонное: «Это ваши проблемы…».

«В Москве и Питере люди живут, растопырив локти, отталкивая друг друга, расталкивая толпу, пробираясь к благополучию сквозь скопления своих современников, воспринимаемых только как конкурентов, - думал Виктор. - Тесно там». Он даже не заметил, как, перемахнув через Урал и едва пообщавшись с местными, стал называть место, где живёт уже пятнадцать лет не «у нас», а «там». «Да тесно там , а здесь на каждого человека по двадцать квадратных кэмэ, здесь люди друг за друга держатся - иначе не проживёшь. Потому, что сообща легче, потому, что климат тут не черноморский, природа суровая, а потому людского тепла больше – компенсация. Не избалован тут человек цивилизацией. И для чего тогда цивилизация, коли она людей только портит? Нет – не в цивилизации дело…», - такие мысли были в голове у Лепешева, пока он подходил к машине и усаживался в неё, стараясь удержать в голове название пункта, в котором нужно свернуть. Название, однако, не только не улетучилось из головы, но неожиданно стало увеличиваться, разбухать и заполнять всё сознание, пока он наконец не понял, что уже слышал где-то про этот городишко, или читал, или… Ему показалось это странным. В этих местах он не бывал. От того города до Омска, где он родился и вырос, где жили его родители, было километров пятьсот. Он вспомнил детство и юность: ни родных, ни знакомых – никого, кто бы был связан с этим местом. Значит, позднее слышал он это название, в армии? Ничего подобного. В Питере? В Питере…

Лепешев проехал вокруг указателя и повернул налево. Раньше ездили по прямой, а теперь «заколодила дорожка, замуравила». Теперь прямо другая страна - Казахстан, которую нужно объезжать, если не хочешь торчать без всякого смысла на таможне часа два-три, заполнять ненужные декларации и платить за проезд через казахстанскую степь кровные деньги. Всё это было ново, непонятно и воспринималось на бытовом уровне, как очередная бюрократическая ловушка - «лишь бы денег содрать», как надевание штанов через голову, как сгребание песка граблями.

Виктор подвёл машину к обочине, остановил и выключил зажигание. Заранее уверенный в результате, раскрыл атлас и долго всматривался в красные прожилки автомобильных дорог, напоминавшие лицо шиномонтажника, развилок, перекрёстков и названия населённых пунктов. Да, результат был именно такой, какого он и ожидал с тайным волнением ловца, идущего по следу дичи. И именно это обескуражило его, захватило и окатило волной воспоминаний двухлетней давности. И он погрузился в них, глядя на прямую, уходящую за горизонт линию дороги, отсечённую с обеих сторон от степи искусственной лесополосой ...

 

Глава 2

Тогда тоже была весна – средина апреля. Виктор Лепешев – новозарегестрированный фермер - работал на своём фермерском участке – размечал место под фундамент будущего дома. Лежащие неподалёку два штабеля досок и брёвен, завезённых заранее, выдавали неопытность - его неопытность в строительстве.

С утра пришёл бульдозер и теперь с кряхтением и рычанием расчищал площадку для строительства теплиц. Он сгребал к границе участка не успевшие ожить после зимней спячки поваленные бензопилой осинки, выворачивая с корнем мелкий кустарник и траву, снимая дерновой слой, выравнивая и планируя основание. Помимо привычных для весны запахов выходящей из комы природы, сильно пахло сырой землёй, свежеспиленным деревом с характерным для лиственных деревьев травяным ароматом.

Накануне Лепешев обошёл нескольких уже построившихся соседей. Познакомился, расспросил, что да как: хозяйственные вопросы вплоть до инженерных коммуникаций. Хозяин конюшни-гостиницы Валерий Павлович – мужчина лет сорока пяти с обветренным загорелым лицом, с красными загрубевшими руками спросил:

-Гости к тебе уже приезжали?

-Какие гости? – добродушно поинтересовался Виктор.

-Значит, приедут, - вместо ответа заключил Валерий Павлович, задумчиво вглядываясь вдаль.

День был солнечный, атмосферное давление в норме, и апрельский свежий ветерок создавал вполне рабочую атмосферу. Около полудня на дороге, идущей по краю участка, остановился тёмно-синий ВАЗ восьмой модели с тонированными стёклами. Из него вышли два парня с модными квадратными фигурами «качков» и походкой «вразвалочку», не спеша направились к Виктору. От этой их неторопливости и напускной беззаботности у него сразу испортилось настроение. Парни шли гуськом, как будто прикрывая друг друга. Первым подошёл черноволосый, коротко стриженный, со скуластым лицом и вбитым в лицо боксёрским носом.

-А добрый день, - поздоровался он, умудряясь выразить изрядную степень нахальства даже в такой короткой и обыденной фразе. Второй «шкаф» молча остановился сзади первого, должно быть, он был «младше по званию» и находился в подчинении у первого – так определил для себя Лепешев. «Младший», быстро оглядев Виктора, стал не спеша и основательно осматривать участок, будто приценивался к товару.

-И вам дай Бог здоровья, - ответил Виктор, не прекращая работы.

-Строитесь, - уже насмешливо продолжил черноволосый.

-Площадку расчищаю.

Черноволосый сделал несколько шагов, прикинул «на глаз» размеры будущего дома, оценил разложенный на земле инструмент, поднял топор и картинно потрогал большим пальцем лезвие.

-Кредит, говорят, получил? – спросил он с наигранными добродушием и простотой.

Виктора от его слов внутренне передёрнуло, однако внешне он виду не подал и даже не взглянул на черноволосого. Лишь немного подумав, он спросил:

-Кто говорит?

Черноволосый пропустил его вопрос мимо ушей, но, продолжая как бы сам с собой, назвал сумму кредита и банк. Виктор почувствовал, что бледнеет: «Спокойно, - приказал он сам себе, - не показывать им, что я испугался. Они на это и рассчитывают. Не, ребята, тут вам не обломится». Лепешев овладел собой, но вся дальнейшая работа утратила светлую безоблачную перспективу материального благополучия, которую он видел перед собой, затевая всё это. Нужно было срочно что-то сделать, чем-то продемонстрировать свою готовность бороться за свободу и независимость, в крайнем случае, развеять их надежду на лёгкую добычу. Лепешев сунул рулетку в карман, которую до этого держал в руках, и вынул из-за штабеля необрезной доски-дюймовки литовку, взял из ящика оселок и стал править лезвие, намеренно громко гремя и шваркая оселком. Черноволосый криво ухмыльнулся и воткнул топор в спиленную осину.

-Брёвна на дом? – спросил он, хотя это было и так очевидно.

-Угу, - ответил Виктор, глядя парню в глаза.

-Непрактично, - покачал головой черноволосый с притворной досадой, - из кирпича надёжнее – не горит.

С этими словами он развернулся и пошёл к машине, на ходу что-то сказав негромко своему напарнику. Тот также неторопливо и невозмутимо развернулся и пошёл следом. Едва зажужжал стартер, как двигатель тут же рыкнул, и в следующее мгновение машина, хрустнув щебнем и подняв пыль, резко взяв с места, умчалась по дороге, разудало подпрыгивая на ухабах.

Виктор минут пять стоял в задумчивости, медленно наполняясь желанием всё бросить, вернуть деньги. «Вернуть-то вернёшь, это они с удовольствием, потому что ещё и процент сдерут годовой. А у меня уже и за материалы заплачено…». Мысленно блуждая в безвыходном лабиринте сложившейся ситуации, Лепешев, с трудом передвигая ослабевшие ноги, потащился к бульдозеристу стрельнуть сигарету. Обычно он не курил, но теперь очень захотелось вдохнуть в себя чего-нибудь горького в надежде, что это взбодрит или растормошит организм и заставит его найти нужное решение.

Бульдозер стоял, степенно покряхтывая и время от времени вздыбливая клапан на выпускном коллекторе, выбрасывал облачка вонючего сизого дыма отработанного дизельного топлива. Водителя в кабине не было. Лепешеву это показалось странным. Они уже договорились о цене, и молодой бульдозерист Володя был полон решимости управиться до вечера, чтобы завтра взяться за другую работу. Подойдя поближе, Лепешев увидел, что Володя копошится в сдвинутом мусоре.

-Что, по старинке сподручнее? – попытался он пошутить, крикнув издалека.

-Ты посмотри, чего я тут нарыл,- отозвался Володя.

«Нору поди лисью или заячью», - решил Лепешев, подходя не спеша, ворочая отяжелевшими от налипшей глины сапогами. Но уже в следующее мгновение он разглядел вывороченные из земли остатки полусгнивших брёвен и понял, что это вовсе не нора и даже не берлога. Ковш бульдозера зацепил прикрытый землёй, поросшей травой и кустарником, бревенчатый настил и сдвинул его в сторону. «Клад что ли нашёл?» - чуть было не сказал Лепешев, но, взглянув на побледневшее, взволнованное лицо бульдозериста, осёкся. «Что за день такой сегодня? Может, полоса такая началась», - думал он с тревогой, подходя и заранее предполагая недоброе. Лепешев подошёл к Володе и встал рядом на краю открывшейся ямы правильной формы. После яркого солнца, войдя в тень от густых зарослей деревьев и разросшегося кустарника, Виктор не сразу разглядел, что же там на дне этой ямы так взволновало бульдозериста. В первое мгновение он ничего не увидел: глаза после яркого света ещё не освоились в полумраке, но тут же он сразу, со всей впечатляющей полнотой, различил среди осыпавшихся комьев земли и древесной трухи людские останки.

- Да что ж за день-то сегодня! - вырвалось у него, - неужели человеческие…

Володя протянул руку с выставленным указательным пальцем.

-Солдаты – с войны лежат.

Теперь уже и Лепешев разглядел видневшуюся из земли солдатскую каску старого образца, - какие носили бойцы РККА в начале войны 1941- 1945 годов.

- Да, наши, - сказал Лепешев, чувствуя спазм в горле. – Полвека уже прошло, а мы всё находим и находим. Сколько же ещё…, - тема Великой Отечественной войны была для него особой по своей святости, и не только потому, что его родной дед по матери без вести пропал ещё в сорок первом. А ещё и потому, что, родившись всего через двадцать лет после её окончания, он всё больше понимал, какое значение имела победа в этой войне и какой ценой она досталась… - Что же делать теперь? – сказал он, тем не менее, почти растерянно.

- Если гранаты или мины какие-нибудь – сапёров надо вызывать, - предположил Володя.

- А если нет, не видно, скорее, ничего опасного нет, - с этими словами Лепешев осторожно спустился в яму. Володя символично почесал затылок и смущённо предложил:

- А может, зароем, как было? Я обойду на тракторе сторонкой. Тут ещё работы хватает. А то набегут, рыть начнут…

Лепешев даже не взглянул на него.

-А спать потом спокойно будешь? Что-то больно небрежно мы в последнее время со своим прошлым обходимся. Ну ладно, там эти, - он ткнул пальцем вверх, - политику делают – сегодня у них друг, завтра враг, потом и вовсе забыли - кто есть кто, - он посмотрел на Володю, - а нам-то с тобой чего? У нас вот Земля одна, и всё, что в ней - наше, в том числе и те, кто её для нас с тобой защищал. Так что давай-ка поглядим – что тут такое.

Володя заглушил двигатель у бульдозера и тоже собрался лезть в яму, на ходу для порядка оправдываясь:

-Я так, думал время сэкономить.

-Время? - живо переспросил Лепешев, - если мы на все это махнём рукой, так больше потеряем: четыре года войны, умноженные на тридцать с лишним миллионов жизней да плюс пятьдесят лет после того. Арифметику ещё помнишь, ну вот – умножай и складывай. Постой, - остановил его Лепешев, дай-ка вон ту веточку. Нет, вон ту, покороче, но покрепче.

Володя отломил от осины ветку и спустился к Лепешеву. Тот быстро очистил ветку от листьев и стал острым концом ковырять землю впереди себя, чуть ниже каски.

-Чего там? – с любопытством поинтересовался Володя.

-Ты знаешь, - сказал Лепешев, сосредоточенно ковыряя останки, - должен быть медальон.

-Какой ещё медальон? – удивился бульдозерист. В это время Лепешев нагнулся и стал шарить рукой.

-Есть, вот он, - он выпрямился и протянул Володе что-то на ладони.

Тот взглянул и непонимающе посмотрел на Лепешева.

-Гильза гнутая.

-Не просто гильза! Видишь – конец загнут, и дырочка - это для шнурка. Это и есть солдатский медальон. В нём должна быть записка с данными его хозяина. Документов уже давно наверняка нет, а тут, может, чего и сохранилось.

Ещё два «медальона» откопал Лепешев. Трое всего было. Три проржавевшие каски, ржавые, забитые глиной металлические части от трёх винтовок СВТ, три «комплекта» человеческих останков – такое вот своеобразное послание потомкам из военного прошлого.

-Я знаю, что надо делать, - сказал Володя, - надо в военкомат позвонить – пусть похоронят, родственников найдут. Это же столько лет о них ни слуху ни духу – то-то радость людям.

-Дело говоришь, - согласился Лепешев, - прямо сейчас и позвоню с мобильного телефона, только… только надо номер узнать.

-Я номер знаю, - раздался откуда-то голос сверху. Они выглянули из ямы и снова увидели черноволосого. Он сидел на спиленном дереве. Вид у него уже был не такой грозный и не такой нахальный. – Еду мимо, смотрю - нет никого и бульдозер не фурычит, а время только-только к обеду. Решил посмотреть. Чего там? – он кивком показал на яму.

- Блиндаж, видно, был, - охотно отозвался Володя, явно зная черноволосого, - солдаты там – три человека… то есть то, что осталось от человек.

-Мы тут ещё пацанами патроны собирали и амуницию всякую, - подтвердил черноволосый, - я даже гранату нашёл «лимонку» …без запала…

-Ты точно телефон знаешь военкомата? - перебил их Лепешев.

-Знаю, - черноволосый дёрнул скальпом, собрав и распрямив морщины на лбу, - набирай.

От волнения и без подготовки Лепешев долго и сбивчиво объяснял снявшему трубку дежурному, кто он такой и зачем звонит. Наконец он всё же дошёл до главного и теперь ждал ответа.

-Так что вы от нас хотите? – спросил его дежурный строго и нетерпеливо.

-Как что? – совсем растерялся Лепешев, - что нам делать-то теперь?

-Где откопали – там и закопайте, - сказал дежурный и повесил трубку.

Володя в это время разводил костёр и кипятил чайник, готовясь к обеду.

-Ну, - спросил он с нетерпением, заметив, как Лепешев со злостью выключил трубку и сунул её в карман, - чего сказали?

-Сказали, чтобы мы шли… со своей находкой.

-Что, так и сказали? – не поверил Володя.

-Смысл примерно такой, - пояснил Лепешев.

-А чего удивляться? – встрял черноволосый, - там начальником майор Мостовой. Он меня, гнида, в армию упёк в Морфлот, аж на три года. Даже не дал, гад, на соревнованиях выступить, а я ведь тренировался, был в форме. Секи - мог «Россию» выиграть, у меня тогда и конкурентов не было.

-А, - догадался Володя, - это когда ты его дочку окучивал?

-Ну да, - подтвердил черноволосый, - по воскресеньям на мотоцикле катал. Гордая деваха – до свадьбы ни-ни, даже поцеловать толком не давалась. А за ней, говорят, помимо меня ещё двое ухаживали: студент один из института - где она училась и курсант военного училища. Мостовой мне говорил тогда: «По тебе, - говорит, - Семенихин, не пьедестал, а тюрьма плачет, так что иди-ка ты в армию подобру-поздорову». Все люди ещё в мае дома были, а он в апреле меня призвал. Ну, пока я в армии был, она за курсанта замуж вышла. Так что я с этим военкоматом хорошо знаком, это тебе ещё повезло, - закончил он, обращаясь к Лепешеву.

-А что, могли бы и расстрелять? – съязвил тот неожиданно, немало не растрогавшись душевной исповедью черноволосого, как выяснилось теперь – Семенихина. Чувствуя, что дал слабину, Семенихин поспешил ретироваться.

-Не знаешь ты майора Мостового, - сказал он загадочно в ответ на последнюю реплику Лепешева, вставая как бы нехотя с дерева. Но покрасневшие враз уши выдали его состояние. - Ладно, у вас тут теперь это надолго, пойду.

-Значит, в Морфлот тебя заперли? – зачем-то спросил, - его вдогонку Лепешев. Семенихин махнул в знак согласия красными ушами. – Ну, семь футов тебе глубины под килем, - Семенихин затравленно оглянулся, - и мелкой дроби пониже спины, - уже тихо добавил Виктор. Володя хохотнул. Семенихин ещё раз быстро оглянулся. Володя ворошил костёр, Лепешев невозмутимо стоял с озабоченным лицом.

- Что до армии - только и делал, что груши околачивал, что теперь – на работу не загонишь, - щурясь от дыма, говорил бульдозерист, когда машина Семенихина скрылась в облаке пыли.

-А ты его и раньше знал? – спросил Лепешев.

-Знал, кто его не знал, всю округу с дружками будоражили. Что толку, что он боксом занимался? Ну, выиграл бы он соревнования, медаль бы получил - это всё временно. А потом куда? Он же в школе еле учился, а из милиции не вылезал. Из спорта бы ушёл и куда, на большую дорогу? Даже учителем физкультуры не взяли бы – без образования.

 

Глава 3

Вечером Лепешев вернулся с работы в свою маленькую однокомнатную квартирку, которую они успели купить, пока цены на жильё в ближайших к городу посёлках и пригородных городках ещё не взлетели так же, как в городе, а порой и выше, когда в их цену начали «включать» и стоимость чистого загородного воздуха. Виктор к тому времени, трудясь упорно, успел немного заработать, и, живя скромно, скопить. Веронике помогли родители. Лепешев не стал попусту тратить время и силы на ремонт квартиры. Он только сделал необходимый косметический ремонт: поклеил обои цвета выбеленного льна: «Чтобы было светлее», - пояснил он и выкрасил потолок в исключительно белый цвет. В отношении мебели он тоже обошёлся только самым необходимым: стол, стулья, двуспальная тахта. Он даже не завёл платяного шкафа, а сделал из кладовки подобие гардероба.

-Как в больнице, - шутила поначалу Вероника.

-Немного казённо, - соглашался Лепешев. - Вот отстроим дом, переедем, там уже всё и приобретём по месту, - и, оставшись доволен своим жилищем в близком его натуре спартанском духе, он погрузился в ежедневные заботы, убегал рано утром и возвращался затемно. С его стороны это не было скупостью и скаредностью, самоудушающей экономией. Лепешев родился и вырос в обстановке взаимопонимания, традиционного, характерного для Сибири, хлебосольства и щедрости. С потребностью предоставлять для общения с людьми лучшее, что есть в тебе. Но воспитан он был в духе хозяйского отношения к делу, чуждого бессмысленной роскоши и разбазариванию средств, пусканию пыли в глаза. Скажем так, что для него не столько было важно, как выглядит стена - насколько она «красива», сколько из чего сделана и как долго она простоит. Он не признавал моды, особенно в еде, не любил голливудское кино и писал чернильной ручкой. Временность жилья ни в коем случае не могла стать для него постоянством, но только дополнительным стимулом к активной деятельности. Он мог какое-то время придерживать средства, жить стеснённо, с самоограничением, с детства приученный к простой пище, к тому, что каждая вещь имеет своё назначение и приобретается с определённой целью. И если он и пускался в траты, то так, чтобы уже не переделывать, не швырять заработанное на ветер. Это было простой крестьянской основательностью, и если бы кто-нибудь пришёл и попросил у него взаймы, он с такой же лёгкостью отделался бы от отяжеляющих раздумья денег и спокойно бы спал по ночам с сознанием сделанного блага, предоставляя все мучения по возвращению долгов заёмщику. В студенческие годы на втором-третьем курсе, когда цены ещё не взлетели в заоблачные финансовые высоты, Лепешев вполне сносно существовал на стипендию в сорок рублей: шесть рублей стоила карточка для проезда во всех видах транспорта, кроме такси, и за девять рублей он покупал в профсоюзном комитете талоны на диетическое питание. По ночам он работал приёмщиком в молочном магазине, за это он получал ещё восемьдесят рублей и питался списанной продукцией: треснувшими яйцами, раздавленными при доставке сырками, молочной продукцией в повреждённой таре. Из этих доходов он тратил каждый месяц рублей пять на покупку книг (собирал библиотеку). Остальное оседало в кубышке, куда он запускал руку, когда собирался на культурные мероприятия со своей однокурсницей Лилией, в которую он был влюблён. Впрочем, кубышка не была уж столь неприкосновенна. Все в общежитии знали, что у Лепешева всегда можно стрельнуть рубль «до стипендии». А мелкие суммы - до трёшницы - считалось отдавать неприличным.

Потом всё кончилось. Цены стали расти, продукты и товары исчезать. Не стало талонов, ушла Лилька…

Веронике же, в силу молодости, да и вообще, как всякой женщине, хотелось праздника, воздуха, света, живого общения. И такая обстановка стала постепенно её угнетать. Каждый раз, приходя с работы, она словно возвращалась в двухместную камеру, в которой ей было суждено провести остаток лет, сгубить свою молодость и встретить безрадостную, отягощённую заботами и испорченным здоровьем старость. Просыпаясь, смотреть на безнадёжно-белый потолок, отсиживать положенное время в туалете со стенами, выкрашенными в зелёный цвет, умываться, глядя на кривую «казённую» плитку безжизненно-голубого цвета, со временем блёкнув и увядая, пропитываясь всей этой убогой атмосферой, перенимая от неё запах и цвет. Поначалу, увлеченная устройством семейного быта, Вероника почти забыла всех своих подружек, которые жили от нее далеко, только первое время подолгу общалась с ними по телефону, но со временем разность интересов и ее личные увлечения совсем отдалили ее от подруг. Лепешев же стал все больше и больше пропадать на работе, так что состояние, в котором оказалась Вероника, по праву можно было назвать – одиночеством.

Заметив негативные перемены в настроении жены, Лепешев старался ускорить получение кредита, потом с нетерпением ждал наступления весны, чтобы начать строительство. И вот, наконец, дело пошло на лад. Он начал строить дом и создавать хозяйство, Вероника была на шестом месяце беременности, и грядущие перемены заметно подняли её дух. Лепешев хотел заставить её уволиться с работы, чтобы не таскаться каждый день в город в полной электричке. Но Вероника, как современная, не лишённая практичности женщина, пошла по врачам, собрала справки о здоровье и выхлопотала себе домашний режим с посещением поликлиники раз в неделю. Теперь она занималась исключительно домашними делами, готовила вкусные обеды и про себя мечтала о будущем ребёнке, а вслух строила проекты по строительству и интерьеру будущего дома.

Виктор коротко обмолвился о своей находке, но про Семенихина «сотоварищи» – говорить не стал, чтобы не волновать жену. Он понимал, что стоило только намекнуть сейчас на то, что над их будущим нависают финансовые тучи, и вся дальнейшая жизнь для Вероники превратилась бы в беспросветное убогое прозябание. Выхода, из которого она в своём воображении не смогла бы найти в обычном существовании, каким живут миллионы людей вокруг. В конце концов, она могла дойти до отчаяния. По крайней мере, так казалось Лепешеву, уже успевшему узнать её в разных жизненных обстоятельствах. Но нередко мы плохо представляем - на что способен близкий нам человек, что готов он вынести ради нас. И только сложные жизненные обстоятельства, неожиданные повороты судьбы дают единственную возможность увидеть лучшие их качества, чего в обычной жизни заметить нельзя. Именно поэтому надо быть благодарным судьбе за всё, что она посылает. Именно трудности дают возможность человеку – показать, что он человек.

Лепешев принял душ и сел к столу, на котором уже стояла тарелка с супом. Вероника сидела тут же и против обыкновения – не делилась накопленными за день соображениями об устройстве будущего хозяйства, а с неподдельным интересом читала книгу в мягком переплёте из тех, что нынче полно на уличных и станционных прилавках. Она даже не расспросила его о подробностях дневной находки.

Лепешев не стал её беспокоить. В это время он уже сам медленно продирался через наслоения времени, пытаясь вытащить на свет тот отрезок своей жизни, в котором ему уже встречалась фамилия Мостовой. Он мысленно отмотал назад год за годом до своих студенческих лет и чуть не вскрикнул от удивления. Высокая стройная девичья фигура возникла перед его мысленным взором: распущенные светлые волосы, чуть склонённая набок голова, голубые глаза. «Лилька! Да!». Лепешев поперхнулся хлебной крошкой и закашлялся. Вероника, не отрываясь от книги, хлопнула его по спине ладошкой. Виктор покраснел и покосился на жену. Он слегка смутился, но не оттого, что кашлял. Нет, он, наконец, вспомнил, что у его институтской любви, у самой красивой девушки на всём факультете, тоже была фамилия Мостовая. Или Мосина? Или Мозговая…? Нет, нет – точно! Теперь он вспомнил это наверняка. Он очень любил её, и они хотели пожениться, и потому он так хорошо всё забыл, когда сам женился на Веронике. А на Лильке он не женился только потому, что она вышла замуж - неожиданно на пятом курсе за молодого лейтенанта. В день её свадьбы Лепешев устроил в общежитии большой мальчишник и, «приняв на грудь», громко распевал на весь коридор: «А молодого лейтенанта несут с пробитой головой!». А на следующий день Лепешева с утра разбудили и попросили спуститься на вахту к телефону. Натянув спортивные брюки и куртку, он полусонный спустился вниз и подошёл к телефону, недоумевая, кто бы это мог быть.

- Алло, Витя? – услышал он Лилькин голос, - Ты не должен обижаться на меня Витя, - начала она почти обиженным тоном. Лепешеву это показалось наглостью – уж если кто и имел повод обижаться, то это был он. – Слышишь, Витя, - допытывалась Лилька. Ты ведь любишь меня, правда? – «Вот это уже сверхнаглость», - подумал Лепешев, но продолжал молчать. – Ты не можешь этого отрицать, иначе твои ухаживания имеют непристойную подоплёку, они меня компрометируют. А раз так, значит, ты желал мне добра, а значит, теперь должен быть за меня рад, что у меня всё устроилось…

-Тебя что, совесть мучает? – не выдержал Лепешев и услышал, как Лилька с шумом набирает в лёгкие воздух. Он замер в ожидании ответа, но вместо этого в трубке слышалось гневное сопение.

-Нахал! – наконец выдохнула Лилька, после этого что-то стукнуло Лепешеву в ухо и раздались короткие гудки, сообщающие, что разговор окончен...

Из раздумья Лепешев вышел, поймав себя на том, что давно уже жуёт один хлеб и скребёт по дну опустевшей тарелки. На Веронику это обстоятельство не произвело никакого впечатления, она, по-прежнему не отрываясь, читала. Лепешев удивлённо посмотрел на неё, на её округлившийся животик и тут же понял, что очень любит её. В его глазах отразилось столько нежности, что её хватило бы, чтобы возлюбить всё человечество. «Беременность делает женщин сентиментальными, - подумал Лепешев, - удивительно, но с её беременностью – я тоже стал сентиментальнее. Должно быть, это передаётся… » Он встал, подошёл к плите и положил себе второе. Тут только Вероника очнулась и ойкнула.

-Прости, пожалуйста, зачиталась…

-Вот ещё глупости, - улыбнулся Лепешев, - тебе ли сейчас прыгать?

-Я прекрасно себя чувствую, - честно как ребёнок, сказала Вероника, - и мне полезно двигаться.

Возвращаясь на место, Лепешев заглянул в книжку.

- А что это ты изучаешь с таким энтузиазмом?

Вероника приняла дурашливо-гордый вид.

-Фен-шуй.

-Чего, чего?

-Такая восточная наука – как правильно организовать свою жизнь. В частности – своё жилище. Я теперь знаю, как лучше построить наш дом, куда должен быть из него выход, где повесить зеркало и так далее, и так далее, и так далее. У нас будет самый счастливый дом.

-На меньшее - я не согласен, - полушутя-полусерьёзно согласился Лепешев.

 

Глава 4

С Лилькой Лепешев дружил со второго курса. На первом он – отслуживший армию, «повидавший на своём веку» двадцатилетний мужчина, относился к своим семнадцатилетним сокурсницам с уважительной снисходительностью. «Девчонки красивые, конечно, - думал Лепешев, - но несолидно как-то. Дети ещё совсем, едва-едва от школьной парты, и такая большая разница в возрасте…». Но через год учёбы, после стройотрядов и летних каникул на втором курсе, вместо прежних смешных, неуклюжих школьниц появились в институте нежданно-негаданно очаровательные молодые девушки, глядя на которых, думалось вовсе не о школе…. Тогда-то Лепешев и стал выделять Лильку среди других. Вначале его очаровала её манера одеваться – она, как казалось Лепешеву, прекрасно разбиралась в этом. Действительно, Лилька никогда не нахлобучивала на себя «модные шмотки» с «лейблами» на видных местах, чтобы не отстать от остальных и выглядеть современной. Она не ходила в институт в джинсах, в кроссовках, хотя все уверяли, что это самая удобная одежда. Слово «удобно» она понимала по-своему: удобно – значит красиво, женственно, когда чувствуешь себя уверенно оттого, что на тебя любой мужчина, независимо от возраста и интеллекта, смотрит не просто как на существо противоположного пола, способное к выполнению характерных утилитарных функций, а как на Женщину с большой буквы. Женщину, перед которой должно преклоняться. Которую, хочешь-нехочешь, надо носить на руках, читать ей стихи, даже если ты уже позабыл все, что учил в школе. Которую, что существенно, нужно содержать. И если нет в тебе уверенности в своих силах – извини – подвинься, дай место другим.

И Лепешев, оценив свои силы, а может, переоценив, что свойственно молодости, «носил» её на руках, гуляя в уединённых уголках Летнего сада или возле Инженерного замка, куда они забирались после лекций и семинаров. Водил в кино, приучился ходить в театры и … читал стихи:

Что в имени тебе моём?

Оно умрёт, как шум печальный…

Нараспев произносил он пушкинские строки с байроновской грустью или, поспевая за модой, удивлял спутницу своей эрудицией:

Плывёт в тоске необъяснимой

Среди кирпичного надсада

Ночной кораблик негасимый

Из Александровского сада… 1

А по субботам и воскресеньям Лилька куда-то исчезала, как Золушка после полуночи, ссылаясь на то, что живёт в пригороде и «тащиться» в город в выходные не хочет потому, что и так устала за неделю и хочет отдохнуть. А к себе в гости она пока не приглашала.

Теперь, сидя у себя на кухне и жуя жареную курицу с картофелем «по пушкински», аппетитно приготовленные Вероникой, Лепешев понимал - куда исчезала Лилька по субботам и воскресеньям: она ходила на дискотеки с курсантом военного училища. Таким образом, она подбирала достойного кандидата из претендентов на её руку. А простодушный Лепешев грезил, что это он выбрал её из всех.

Самой счастливой порой был для Лепешева третий курс – самый напряжённый в учёбе, но и самый романтичный период их любви. На четвёртом уже всё изменилось, словно произошла смена декораций, и актёрам поменяли роли и задачи. Стихи в исполнении Лепешева уже не приводили Лильку в состояние романтической грусти. Она всё больше говорила о будущей жизни, о карьере, о том, что теперь выгоднее всего в экономике или политике, о том, что отдыхать в Таиланде выгоднее и приятнее, чем на Чёрном море. Что тип современной женщины – это деловая женщина и что семья и домашние заботы нынче не могут занимать в её (женщины) жизни столько времени, как раньше.

Они всё ещё – по старой привычке, гуляли после института, но всё больше эти прогулки походили на вынужденные встречи случайно встретившихся людей. А летом после четвёртого курса, после сессии, Лилька вышла замуж за «молодого лейтенанта» - выпускника военного училища.

 

Глава 5

На следующий день часов в одиннадцать утра Лепешев сам приехал в военкомат – куда звонил накануне. На то были две веские причины: во-первых - он так и не решил, что ему делать с найденными останками советских солдат, а во-вторых – он сам лично хотел взглянуть в глаза тому человеку, с которым вчера разговаривал по телефону.

Военкомат располагался на типичной для пригородов улице - густо поросшей деревьями, но не тополями, от которых в начале лета всё покрывается пухом, как в больших городах, а липами, вязами и кое-где берёзками, на ветвях которых уже висели «серёжки» и вот-вот должны были «проклюнуться» молодые листочки.

Лепешев выяснил у дежурного, кто вчера разговаривал с ним по телефону, в каком кабинете он находится, соврал, что договаривался о встрече. В коридоре было тепло, но не душно, даже свежо и уютно, как бывает только в добротных, построенных после войны пленными немцами кирпичных домах с толстыми стенами и не нарушенной современным ремонтом системой вентиляции. Народу никого не было. Лепешев стукнул костяшками пальцев в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, вошёл. За старым канцелярским столом, крытым сукном, сидел офицер с погонами старшего лейтенанта и неторопливо перебирал какие-то бумаги. Что-то сразу не понравилось Виктору в этом человеке. Чрезмерная аккуратность, что ли? Хотя Лепешев до поступления в институт сам служил в армии и прекрасно знал, что офицеру положено быть аккуратным и подтянутым. Но в этом было что-то неуловимое, стерильность, что ли какая-то, форма без малейших признаков носки, ни одной складочки, точно кукла Барби, всё словно только-только со склада и сам он весь… Лепешев не успел довести наблюдения до конца. Старлей удивлённо и сурово взглянул на Лепешева и снова уставился в бумаги. После некоторой паузы он, не поднимая глаз от документов, спросил:

-Я разве вас приглашал?

По тому, что больше в кабинете никого не было, Лепешев догадался, что вопрос адресован ему.

-Я стучал…, - пожал плечами Лепешев.

-Вы считаете это достаточным основанием, чтобы врываться в служебное помещение?

Лепешев был готов к такому приёму. Он шагнул в кабинет и закрыл дверь.

-Я звонил вам вчера, - начал он негромко, но твёрдо, - по поводу найденных на моём фермерском участке останков советских солдат, погибших в годы Великой Отечественной войны.

Офицер, не меняя позы, снова поднял глаза на Лепешева и слушал его, суровея с каждой секундой.

-А вы кто? – сказал он, раздувая ноздри, надменно и самоуверенно, по-хозяйски откинувшись на спинку стула. – Археолог или криминалист?

-Я фермер, и на моём участке…, - начал было Лепешев.

-Ах, фермер! – насмешливо перебил его старший лейтенант, - так уж вы занимайтесь своим делом. Выращивайте там огурцы или репку, а мы будем заниматься своим.

-А они, между прочим, свои жизни за то и отдали, чтобы вы вот тут в тепле, а не в мокром окопе, бумажки перебирали, а я выращивал свою репку. А если бы тогда все рассуждали, как вы, не было бы сейчас ни России, ни Европы, а кругом сплошной третий рейх. А мы были бы в нём рабами, если бы вообще были. – Лепешев даже не заметил. как перешёл на крик. И потому он не услышал, как сзади открылась дверь и кто-то вошёл.

-В чём дело, товарищ старший лейтенант? – раздался голос за спиной Лепешева. Виктор обернулся. Перед ним стоял майор лет пятидесяти, но ещё стройный, подтянутый, ростом с Лепешева, с красивым правильным лицом, с живыми, горящими внутренней энергией глазами.

-Да вот, товарищ майор, - сказал Виктор, не дав старшему лейтенанту вставить слово, и всё коротко объяснил.

Майор взглянул на старшего лейтенанта, тяжело вздохнул.

-Майор Мостовой, - представился майор.

-Виктор Лепешев, - сказал Лепешев.

- Пройдёмте в мой кабинет, товарищ Лепешев. Откуда только такие, как вы берутся, Петраков? – услышал Лепешев, выходя из кабинета.

- Из тех ворот – откуда весь народ, - пробурчал им в спину старший лейтенант.

Майор обернулся.

- Весьма спорно. Знаешь, Петраков, сейчас все спорят о происхождении человека: Бог его создал или он произошёл от обезьяны. Так по поводу тебя двух мнений быть не может! И пока такие особи, как ты, попадаются среди людей, загадка происхождения человека останется нерешённой.

Обстановка кабинета майора Мостового немногим отличалась от кабинета старшего лейтенанта Петракова: такой же стол, только чуть больше – буквой «Т», такие же стулья – только не два, а шесть и ещё на стене портрет министра обороны Грачёва.

Лепешев ещё раз всё по порядку изложил майору, вынул из кармана и положил на стол три старых, покрытых коркой окиси, винтовочных гильзы от патронов калибра 7,62 мм со сплющенными, загнутыми концами и отверстиями для шнурков. Мостовой осторожно взял гильзы, внимательно и бережно оглядел.

-Тут надо осторожно, - сказал он. – Мы их вскроем аккуратно и попробуем прочитать. Оставьте номер вашего телефона – я вам позвоню, когда что-нибудь выясню. А с этим, - майор махнул головой в сторону, - с этим… со старшим лейтенантом Петраковым я разберусь…, выясню. Сидит, понимаешь, «восковая персона»!

«Ай да майор! – мысленно восхитился Лепешев, - точно определил - «восковая». Лицо у этого Петракова не живое, а как у манекена – вот, чем он мне вначале не понравился. Кукла».

- Одно дело – призывники, с этими надо ухо востро, другое дело - павшие за Родину солдаты. Разберусь я с ним.

-Да мне не нужно этого, - пожал плечами Лепешев, - главное вот, - показал он на гильзы-медальоны.

Ещё не веря, что всё неожиданно разрешилось таким удачным образом, Лепешев поблагодарил майора и, собираясь уходить, неожиданно для себя спросил:

- А, правда, товарищ майор, что вы Семенихина в своё время в армию упекли?

Мостовой удивлённо посмотрел на Лепешева и несколько секунд морщил лоб, видно вспоминая и прокручивая былое. Затем усмехнулся и покачал головой, - Упекли! Слова-то какие подобрали: «забрали» в армию, теперь вот уже «упекли» в армию…

Лепешев смутился, - Да это не я…, - зачем-то оправдался он, - я и сам служил.

Мостовой опять усмехнулся, - А вы что - с ним знакомы?

- Да так…, заходил на днях, - Лепешев пожал плечами и ещё больше смутился.

Мостовой усмехнулся в третий раз и даже звучно хмыкнул.

- Поди, говорил, что я ему всю жизнь искалечил?

- Было дело.

- А вот вы, если бы сейчас не стали фермером, не удалась бы жизнь, неужто пошли бы в бандиты или вором бы стали?

- Вот это навряд ли, - твёрдо сказал Лепешев.

- Ну вот, - Мостовой смахнул со стола воображаемые соринки, - А ему и армия на пользу не пошла. Он, между прочим, и там только чудом дисбата избежал … Армия не одного такого, как Семенихин, от тюрьмы спасла и от пьянства, между прочим, тоже - многим мозги вправила и жить научила.

 

После жёлтого электрического освещения коридора и полутёмного тамбура яркий солнечный свет за входной дверью ослепительно резанул глаза. Лепешев машинально зажмурился и тут же столкнулся с кем-то, входящим в здание военкомата.

-Осторожнее, мужчина, - услышал он приятный женский голос и весёлый смех.

-Простите, - пробормотал Лепешев и открыл глаза: волнистые светлые волосы, голубые глаза – Лилька! Повзрослевшая, очень женственная и ставшая ещё обаятельнее, но всё та же Лилька. – Лилька! - сказал Лепешев так, как говорил ей тогда, словно не было четырёх лет жизни отдельно друг от друга, словно расстались они вчера.

-Витя, - Лилька попыталась остаться невозмутимой, но румянец смущения, выступивший на щеках, выдал её. Лепешев сразу сообразил, что нужно разрядить обстановку какой-нибудь дурашливой фразой.

-А что, у нас уже женщин в армию призывают или это только исключение - для особо красивых?

Лилька благодарно улыбнулась и почувствовала себя увереннее. Лепешев это тоже понял и тоже почувствовал себя уютнее.

-Здравствуй, Витя, - сказала она, - как живёшь? Чем занимаешься?

-Фермерством.

-Что, своя ферма?

-А бывают фермеры без фермы? – незлобно съязвил Лепешев.

-Жена, дети?

-Первое имеется, второе на подходе, - сообщил Виктор. Лилька закусила губу, сделала паузу.

-А ты где? - спросил Лепешев.

-О, - Лилька закатила глазки, - я? Я в банке. Но не в фермерской стеклянной с огурцами, а в том, в котором деньги.

-А здесь чего?

-А я тут к родственникам, - сказала она, подумав.

-Постой, - Лепешев, стукнул себя по лбу, - так майор Мостовой – это твой отец?

-А ты не знал?

-Так ты же меня тогда… ну в институте, так с родителями и не познакомила…. Так ты к отцу?

Лилька хитро улыбнулась.

-Не только. У меня тут ещё родственники есть. Ну, пока. Телефон тот же – звони.

-А муж? – непонятно зачем спросил Лепешев. Лилька засмеялась.

-Даже не подозревала, что по телефону можно изменять. Пока, Лепешев. Ты всё такой же – прямой, как бамбук. Это же телефон родителей, а мы живем отдельно. Но я бываю у них, а потом, можно передать, если что нужно…

«Бамбук, - повторил про себя Лепешев, сходя с крыльца военкомата и шагая по тротуару, - почему, к примеру, не кипарис? Кипарис – красиво, а бамбук – смешно, - догадался он, - хотя выглядит, между прочим, тоже красиво, - самодовольно заключил Лепешев. – Так значит, этот бравый майор – Лилькин отец. Хороший человек - майор Мостовой, - до Лепешева, наконец, дошло. Он споткнулся и замедлил шаг, - Значит, этот сельхозгангстер Семенихин ухлёстывал за его дочкой, то есть за Лилькой? Значит, он уже не в первый раз на моём пути ямы роет. Выходит, помимо дискотек с курсантом, она ещё разъезжала по окрестным полям и рощам на мотоцикле с Семенихиным. А я, получается, и есть тот самый «один студент из института». Значит, по субботам она не только на дискотеки ходила, но и каталась на мотоцикле. А вышла она за кого? За кур-сан-та. «У меня, - говорит, тут много родственников». Ага! Значит - её муж там работает. Интересно бы на него посмотреть. Ну да, похоже, ещё увидимся. Как всё-таки тесен мир, - философски подумал Лепешев, - так вот в суматохе, в суете, кто-нибудь наступит тебе на ногу, и ты его обложишь крепкими словами, как еретика брёвнами, а потом оказывается, что вы родственники или что-то вроде этого. – Он немного подумал, - Впрочем, Семенихин-то мне – точно не родственник, не сват и не брат. Он мне…. Да что же это, - рассердился он сам на себя, - люди за эту землю кровь свою проливали, отстояли её - фашистам не отдали вместе со всеми их «Тиграми» и «Мессершмидтами». Насмерть стояли. И я не уйду, решил он, - ни пяди не уступлю. Ни шиша они от меня не получат». «Они» - то есть Семенихин и все, кто за ним стояли, в его воображении уже отождествились с фашистами, топчущими нашу землю. Лепешеву чрезвычайно захотелось тут же надеть бескозырку, хотя раньше он служил в ракетных войсках, и закусить ленточки в зубах. Взять в руки связку гранат…

-Ни черта не отдам, - уже вслух выкрикнул он, напугав выходящую из-за угла дома влюблённую парочку.

-Извините, - очнувшись, сказал Лепешев, и, засунув руки в карманы брюк, пошёл против ветра с гордо поднятой головой.

 

Глава 6

В последующие два дня Лепешев активно занимался строительством. Разрытый блиндаж решили пока не ворошить и прикрыли полиэтиленовой плёнкой, присыпав её по периметру землёй и глиной. Володя на своём бульдозере расчистил все вокруг и уехал на другой объект. Лепешев в это время пригнал экскаватор и вырыл яму под фундамент дома. «Ну вот, - думал Лепешев, перекусывая бутербродом с колбасой и продольной половинкой свежего огурца, посыпанной солью, - дом я строю, сын уже почти готов (в том, что будет сын – он не сомневался), деревья вот тут - вдоль дороги нынче же посажу. Формально я мог бы сказать себе, что жизнь прошла не зря, - он оглянулся на прикрытый плёнкой развороченный блиндаж и вздохнул, - но только формально».

Вечером Вероника немного удивлённо сообщила, что ему зачем-то звонили из военкомата и сам военком просил передать, что «всё в порядке» и «если Виктор хочет, пусть позвонит вечером домой».

-Вот – оставил телефон.

-У меня есть, - только и сказал устало Лепешев и полез в душ.

После душа Лепешев поужинал и только потом взялся за телефон, который стоял тут же на кухне. Вероника ушла в комнату и включила телевизор. Она обладала редким для жён качеством – не вертелась возле мужа, когда тот разговаривал по телефону. Лепешев расценивал это как акт величайшего доверия и старался это доверие оправдать, впрочем, это было нетрудно – он любил Веронику.

-Алло! – услышал Лепешев в трубке знакомый голос, но не уверенный и бойкий, какой непременно должен быть у молодой, полной жизненных сил, красивой женщины и который действительно раньше был у Лильки. А слегка растерянный и уставший, с первыми нотками разочарования в жизни, с вековечной женской грустью, трансформирующейся нередко в лирику. Такие интонации в голосе Лильки для Лепешева были непривычны. В последнюю их встречу возле военкомата она была похожа на себя прежнюю, какой он знал её ещё в институте. От этого Лепешев немного растерялся и на всякий случай спросил:

-Лилия? – впервые назвав её полным именем.

-Витя? Лепешев? – голос Лильки сразу преобразился и зазвучал оптимистичнее.

-Да, это я, - подтвердил Лепешев.

-Неужто до сих пор помнишь мой телефон? – радостно удивилась Лилька. И радость эта была почти детской, слишком сильной для такого повода. Лепешев даже смутился.

-Да. В записной книжке остался.

-А-а, - разочарованно протянула Лилька, - следствие небрежности - вычеркнуть забыл? Спасибо, что позвонил.

-В общем, не за что. Был рад тебя видеть, - нашёлся Лепешев.

-Взаимно, - мурлыкающе, с грудным придыханием ответила Лилька. – Послушай-ка, а я не спросила тебя: каким это образом ты в фермеры попал? Наследство что ли получил? Ты вроде не местный, насколько я помню?

-С наследством я пролетел, - грустно пошутил Лепешев, - один дедушка пропал без вести в Отечественную войну, другой ещё в Гражданскую.

-Понимаю, понимаю, - сказала Лилька, - тяжёлое детство, одни штаны на всех, чтенье при лучине. Тогда, думаю, тебе дали кредит «Фермерский», - она назвала сумму и банк.

-Точно, - удивился Лепешев, - а откуда ты знаешь?

-А я в этом самом банке и работаю. И все операции по кредитам проходят через меня. И теперь помню, что твоя фамилия там была. Только я тогда не догадалась почему-то, что это именно ты и есть.

Лепешев чуть помолчал, обдумывая услышанное.

-Понятно, - сказал он, - конечно, Лепешевых в России – пруд пруди, а Викторов Николаевичей – ещё больше. Поэтому ты и не подумала. Но на всякий случай на всех углах рассказала, что именно Виктор Николаевич Лепешев, живущий по такому-то адресу, получил кредит.

-Чего это ты? – удивилась Лилька. – Это информация служебная. За её разглашение можно не только работы лишиться, но и ещё много всяких неприятностей огрести.

-Мда?

-Так вот.

-Тогда, - сказал Лепешев, - нам нужно встретиться и поговорить с глазу на глаз.

-М-м-м, - игриво сказала Лилька, - ты назначаешь мне свидание? А как же молодая жена? Ах, я забыла – она же в положении. Типичный случай. Неумолимая статистика. Девяносто процентов мужчин изменяют жёнам во время их беременности – такова женская доля.

-Думаю, что твоё красноречие всё-таки относится к твоим недостаткам, - парировал Лепешев, - а что касается статистики, то эта «женщина» давно уже перестала быть упрямой и теперь доверяется тому, кто платит. А к тебе всё же у меня есть один деловой вопрос.

-Я свободна в субботу с утра.

-Годится, договорились, - согласился Лепешев, - а теперь позови к трубочке отца - то есть майора Мостового.

-Папу? – удивилась Лилька, - ты знаешь папу?

-Познакомились.

-Так это ты к нему ходил в военкомат?

-Ходил не к нему, но, слава Богу, встретил его. Очень порядочный человек.

-Папа? Папа очень хороший, я его обожаю. Он с детства меня баловал и никогда не наказывал.

-Жаль, что ты меня с ним не познакомила, когда ещё была Мостовой… Кстати, кто ты у нас нынче?

-А нынче я Петракова, - вздохнула Лилька.

Лепешев поперхнулся.

-Так этот…, - Лепешев замешкался, - старший лейтенант Петраков, - нашёлся он, но интонация получилась нелестной, – это твой муж?

-Да - мой, - в тон Лепешеву ответила Лилька.

-Да, - не удержался Лепешев.

-Да, подтвердила Лилька, - он и дома такой, – они немного помолчали. – Ладно, сейчас папу позову. Па-ап!, - услышал в трубку Лепешев, - тебя тут Витя Лепешев.

- Алло, Виктор! – бодро раздалось в трубке через несколько секунд, - здравия желаю!

-Добрый вечер, - ответил Лепешев, сразу попав по влияние энергичного голоса майора Мостового и невольно настраиваясь на мажорную тональность.

-Так вы, оказывается, с моей Лилией учились, вот не знал, - загудел Мостовой.

-Я тоже не знал, - признался Лепешев.

-То есть.., - не сразу понял майор.

-Ну, что вы её отец, - пояснил Лепешев.

-А, - майор рассмеялся, - Да, - сказал он, изменив тон, - жаль … жаль говорю, что раньше не познакомились.

Лепешев бесполезно пожал плечами, понимая, неуместность жестикуляции и мимики во время разговора по телефону. Однако все понимают и все равно жестикулируют и порой даже охотнее гримасничают.

-Не судьба, - ответил Лепешев.

-Виктор Николаевич, докладываю, - продолжал Мостовой, - гильзы мы вскрыли, записи прочитали. Сейчас, я только очки надену и записную книжку возьму. Так, значит, - продолжил Мостовой через некоторое время, - вот, все трое рядовые: рядовой Овчинников из Челябинска, рядовой Сарсенбеков – этот из Казахстана, из Семипалатинска и последний – рядовой Павлов. Название города я с трудом разобрал, какой-то Ял…, что-то типа: «Ял», потом «ровск», вроде Ялуторовск. По-моему, туда запрос послали. А где такой город – даже и не представляю. В общем, запросили сведения на всех троих, я сделал пометку «срочно». Так, что к 9 мая как раз уложимся – ко Дню Победы.

-Спасибо, товарищ майор, - поблагодарил Лепешев.

-Вам, Виктор Николаевич, спасибо, - отозвался Мостовой, - мы вам благодарность запишем в личное дело.

-Мне уже без надобности, я своё отслужил, - сказал польщённый Лепешев.

-Неважно, - возразил Мостовой, - Родине служить можно не только в форме и при погонах.

 

Глава 7

Лепешев очень спешил. Он хотел получить урожай уже в этом году, чтобы сделать первый платёж по кредиту. Несмотря на то, что должен был выплачивать только со следующего года. Но по условию договора досрочный платёж уменьшал общую сумму, с которой начислялся процент. И потому Лепешев с утра допоздна с небольшим перерывом на обед трудился с таким энтузиазмом, что вечером, едва приняв душ и поужинав, засыпал, только прикоснувшись к подушке. Вероника с опаской смотрела на него, тяжело вздыхала и, закинув в стиральную машину пропитавшуюся за день потом, источающую стойкий тяжелый запах одежду Виктора, прилегши рядом с ним, осторожно гладила его по голове и целовала в макушку. Но он уже спал глубоко и не чувствовал этого. Тем не менее, утром он поднимался бодро и ощущал себя полным сил. Здоровая работа на свежем воздухе, подъём собственного хозяйства, манящие перспективы – всё это возбуждало его, вдохновляло и придавало сил. Созидательный труд, да ещё с надеждой улучшения материального состояния что ни говори – мощный стимул. Особенно когда есть средства. По специальному заказу в местных мастерских для Лепешева изготовили и смонтировали две огромные теплицы из алюминия, в которых он тут же посадил огурцы, лук, петрушку и укроп. Остальное место Лепешев решил вспахать с помощью бульдозериста Володи и его бульдозера под картофель. Животноводством он планировал заняться на следующий год.

Но, не смотря на столь напряжённый график, Лепешев всё же встретился с Лилькой в ближайшую субботу…

Лепешеву сразу бросилось в глаза, что Лилька особенно тщательно готовилась к свиданию с ним: по тому, как подобраны были в тон все детали одежды - роковое сочетание чёрного и бежевого цветов. Кожа, бархатистый тонкий велюр, капрон и замша, и всё такое глянцевое, как говорят нынче – гламурное, как с рекламного проспекта, даже её собственная кожа на лице. Конечно, с её достатком она и раньше уделяла внимание всему этому и теперь могла себе позволить кое-что. Но всё же Лепешев чувствовал, что подготовка была более основательная, чем обычно – и макияж заметнее и платье наверняка не на каждый день, и причёска пышнее и особенно аккуратно уложена. «А может, всё это мне кажется, - думал Лепешев, - Лилька и так всегда выглядит – не подкопаешься. Может, я просто боюсь её – вот и насторожился. И оттого кажется…. Да нет, - усмехнулся он мысленно, - не кажется. Насторожился-то я, когда её увидел». И Лепешев решил держать ухо востро, особенно когда его окатило волной тонкой дорогой парфюмерии, от которой у него сердце сделало несколько лишних ударов, звонко стукнуло в голове, и перед глазами заколыхалась лёгкая дымка.

Приближаясь к Лепешеву, Лилька с удовольствием отметила, что произвела на него впечатление, и, подходя, весело крикнула:

-Цветов не нужно, мне потом их девать некуда!

Эти слова потребовали от Лепешева настоящего мужества. Он же вовсе не собирался дарить Лильке никаких цветов. С какой стати! Он хотел просто посидеть с ней в кафе-ресторане и кое-что узнать. Он потому и назначил ей встречу в таком бойком месте – на привокзальной площади. Здесь было единственное приличное заведение, где варили настоящий кофе. Теперь же со стороны получалось, что женатый человек Лепешев назначил свидание замужней гражданке Петраковой в самом людном месте, где их знает каждая собака. И, кроме того, гражданка Лилька Петракова притащилась вся расфуфыренная так, что за километр видно, что идёт она на свидание. А жлоб и скупердяй Лепешев вместо того, чтобы взять такси и вести свою пассию в Гранд Отель или «Асторию», ведёт её в привокзальный шалман, где только днём порядочному человеку удобно утолить жажду «Боржоми» или фруктовым соком, а вечером стоит такой гудёж и разгуляево, что и заглядывать неприлично. «Чего это она, - недовольно подумал Лепешев, - вырядилась, как на светский раут. Я же сказал, что по делу».

-Здравствуй, - только и сказал он вслух.

-Здравствуй, Витенька, - ласково сказала Лилька и откровенно чмокнула Лепешева в щёку.

-Я долго тебя не задержу, - буркнул он.

Лилька раскинула руки, подаваясь грудью навстречу Лепешеву.

-Что ты, Витя, я вся в твоём распоряжении, - получилось это очень откровенно. Лилька переигрывала. Это помогло Лепешеву собраться с духом и взглянуть на ситуацию с юмором.

-Предлагаю выпить кофе, - Лепешев махнул рукой в сторону кафе-ресторана.

-Кофе…? - сказала наигранно-растерянно Лилька, глядя с недоумением на привокзальную ресторацию. Словно бы она дама из светского общества, а ей на званом ужине вместо трюфелей и устриц с «Шабли» предлагают печёную в золе картошку. Но Лепешев уже двинулся в сторону вокзала, и Лилька, кокетливо поведя плечами, пошла рядом. «Чего она добивается? – думал Лепешев. - Может, хочет показать мне мою жизненную несостоятельность, чтобы я увидел, какую женщину упустил? Тогда почему ведёт себя так, словно готова отдаться чуть ли не на этой площади? Вид у неё не такой уж доступный. Избалованная породистая женщина. Что-то тут одно с другим не вяжется».

Главный секрет женского обаяния кроется в первом натиске, в способности вызвать в голове у мужчины химическую реакцию. После которой он теряет самообладание, становится управляемым и сам идёт в расставленные сети. Для этого используются различные технические средства: больше обычного обнажённые части тела, парфюмерные ароматы, наряды, подчёркивающие достоинства и скрывающие недостатки, неотразимый взгляд слегка наивных глаз, соблазнительная улыбка, эротический смех, намеки на наличие мнимого соперника и так далее… Главный секрет мужской стойкости - в умении отразить первый натиск. Лепешев чувствовал себя, как после артобстрела: оглушённым, но живым и боеспособным.

-Никогда не думала, что продолжение наших отношений будет в таком простонародном стиле, - прервала его размышления Лилька, когда они вошли в обеденный зал.

-У нас деловая встреча, - парировал Лепешев, улыбаясь одними глазами. – Присаживайся, - и он подвёл её к столику, поинтересовавшись, - тебе кофе или ещё чего-нибудь?

Лилька сморщила носик и оглядела зал. Потом перевела взгляд на потёртые джинсы Лепешева.

-Лучше чаю. Если возможно - с лимоном.

-Возможно, - невозмутимо подтвердил Лепешев. Он подошёл к стойке, заказал чай и кофе. На обратном пути он чуть не рассмеялся, увидев, как нелепо выглядит Лилька в своём наряде за белым пластмассовым столиком с имитацией резных украшений, в ложбинки которых и царапины на пластмассе въелась несмываемая серость. Вокруг столика стояло четыре стула. Лепешев уселся на стул напротив Лильки. Она тут же встала.

-Я, пожалуй, сниму пальто, - сказала Лилька и, быстро скинув на стул, на котором только что сидела, чёрное кожаное пальто с бежевыми вставками по бокам, она села рядом с Лепешевым. И её колено тесно прижалось к его ноге. Освободившийся аромат, исходящий от Лильки, до этого приглушаемый пальто, был опьяняюще силен. Даже стоящая у стойки барменша повела носом. Всё произошло так быстро, что Лепешев не успел отодвинуться, и теперь прыгать в сторону со стулом было совсем нелепо. В горле сразу пересохло. Он сглотнул слюну и почувствовал, как кадык движется в иссушенном колючем пространстве. Лилька положила на стол холёные руки с безукоризненным маникюром бежевого цвета. На пальцах Лепешев заметил краем глаза золотые кольца, небольшие бриллиантики сверкнули ему в правый глаз. Атака продолжалась. Вскоре принесли кофе и чай.

-Ну, - спросила Лилька, - что же ты хочешь обо мне узнать?

Лепешев кашлянул, собираясь с мыслями, думая как начать, отхлебнул чаю. Обжёг язык и нёбо. Лилька нетерпеливо продолжила:

-Работа у меня, конечно, престижная, но пахать приходится…. Выматываюсь за день. Муж у меня… ну ты уже знаешь, кем работает. Как я замуж вышла, ты тоже в курсе. Что я тогда понимала… Офицер после училища: карьера – папа обещал к себе взять, перспектива. Думаю, что я его не любила, а так - «сделала партию». Мне тогда все говорили: «Он отличная партия для тебя». Да не в любви, в общем, дело. Наивное что-то в этом слове «любовь», допотопное. Средневековьем отдаёт. Я хоть и молода была и неопытна, но о любви меньше всего думала. Я думала о крепкой, обеспеченной благополучной семье с достатком. Словом, никакой глупой романтики. Нормальное современное деловое отношение к браку и семье. Конечно, он мне нравился внешне. Муж должен быть видным. Не с уродом же всю жизнь жить! – она сказала это так, словно ухаживавший за ней в свое время Лепешев был одноглазый горбун. - Но это только внешность. В быту он оказался несносным человеком: жмот страшный, себе на уме. Ты меня у родителей случайно застал. Мы с ним так в гости ходим: он к своим, я – к своим. Каждый в отдельности. Папа мой нам квартиру снимает. Папа уже на пенсию собирался, а теперь вот… И зарплата не та, что раньше, а пенсия и вовсе мизерная, да ещё нам помогает. Они с Петраковым терпеть друг друга не могут. Но Петраков из-за своей скупости был готов жить с моими родителями под одной крышей. Да с папой моим любой уживётся – деликатнейший он человек. А Петраков и с Гитлером бы в одном бункере ужился – лишь бы тот с него денег за проживание не просил. Это ведь всё, - она провела вдоль тела рукой сверху вниз, - я на свои деньги купила. А он всё чего-то экономит, складывает, копит. Я хотела ребёнка, а он говорит: «Вот купим квартиру - тогда». Какую квартиру? Где ему накопить при нынешних окладах. Это раньше военным лафа была. Все за военных замуж хотели. А теперь? Ладно бы в горячей точке служил, а то в канцелярии. Благо штаны казённые. Нет, - она брезгливо поморщилась, - в армии теперь служить не престижно, – Лепешев молчал, не зная как прервать этот монолог. Лилька поняла его молчание по-своему. – За мной, между прочим, на работе такие люди ухаживают: директора, начальники, владельцы фирм. Захотела бы – уже кучу любовников себе завела, вся бы уже «упакованная» ходила. Мне и так подарки дарят – ему за месяц не заработать на такое. – Лилька сделала многозначительную паузу, как бы собираясь с духом, чтобы сказать что-то очень личное. – Был у меня роман с моим бывшим начальником. Только я не смогла долго. Как только его перевели, а меня на его место назначили, я с ним порвала. Не умею я так, не умею, - Лилька театрально, грациозно тряхнула несколько раз головой. Всякий раз волосы её изящно разлетались в стороны, и Лепешева обдавало опьяняющим дурманом. – И, вообще, Витя, - сказала она и посмотрела внимательно на Лепешева, пытаясь угадать его реакцию, - я всегда любила только тебя…

Лепешев был настороже. Он мужественно вынес последнюю серию ударов и сидел, опустив лицо, на котором не отразилось ничего. Он сам почувствовал, сколько нужно выждать, достал платок, деликатно высморкался, и когда посмотрел на Лильку, увидел что у неё растерянный вид. Теперь можно было приступать к делу.

-Да, - сочувственно сказал Лепешев, - жаль, - Лилька томно вздохнула, приняв его сожаления на свой счёт. – Жаль, говорю, что мужчины не столь разнообразны.

-Что ты имеешь в виду?

-Цвет, - с серьёзным видом сказал Лепешев. - Мы или тёмненькие, или светленькие. Ни зелененьких, ни красненьких. Сейчас вот, правда, появились «голубые», но это только по названию, а с виду такие же мужики. А жаль. Можно было бы подбирать мужчин по цвету: к платью, например, или к сумочке.

-Не понимаю тебя, Витя…

Лепешев сдвинул брови и сосредоточился, глядя вдаль, сквозь стены зала.

-Послушай, Лиля, мне кажется, ты путаешь любовь и страсть.

-А как же? - удивилась Лилька, - Как без страсти? А Ромео и Джульетта, а Отелло и Дездемона? А Данте?

-Да, да, - кивнул головой Лепешев, - Ромео отравился, Джульетта заколола себя кинжалом, Отелло удушил невинную Дездемону, Катерина, изменив мужу, бросилась с обрыва, Анна под поезд, мадам Бовари отравилась. А Данте вообще придумал собственные Ад, Рай и изобрёл Чистилище. И населил это всё языческими божками. Такого, в общем, намешал, что и не расхлебаешь. Всё это, как бы сказать, не конструктивно. Не по-русски это. Любовь – это дом, дети, внуки, труд на их благо. Добрые соседи, процветающая страна, здоровые люди. Разве супружеская измена – это любовь?

-Фи, Лепешев, ты становишься занудой. И это в твоём-то возрасте? Ну, что за жизнь без чувств, без страсти – скучища. Особенно в нашей недоразвитой стране!

-Называй, как хочешь, пусть даже занудство. Но надо благодарить Бога, что оно пока есть и особенно – в нашей стране.

Лилька попыталась усмехнуться.

-Поздравляю, Лепешев. Ты построишь крепкую добротную ферму. У тебя будет здоровая румяная жёнушка и куча сопливых ребятишек. Твою репку повезут на выставку в Штаты, и они лопнут, наконец, от зависти, а ты тем самым спасёшь весь мир от их ига, как Брюс Виллис.

Лепешев мысленно отметил ту же «репку», которую он уже слышал от старшего лейтенанта Петракова.

-Не сомневайся - построю, особенно если банковские работники не будут делиться служебной информацией с криминальными элементами.

Лилька вскинула брови и вопросительно посмотрела на него.

-Что ты имеешь в виду?

-Именно то, что говорю: на меня тут был «наезд» на днях. Так вот – этим «хлопцам» известны банк, сумма и прочие сведения по моему конкретному кредиту. Твой банк, между прочим. Не подскажешь, откуда?

Лилька слегка побледнела и прикусила губу, но быстро оправилась.

-Что же тут особенного? Бизнес-информация такой же товар.

-Как наркотики, оружие и человеческие органы? – подсказал Лепешев.

-Во всяком случае, на рынке такой диск за сто баксов можно приобрести свободно. Так же как и все паспортные данные о тебе и твоей семье.

- Теперь я абсолютно спокоен, - грустно сказал Лепешев, – оттого, что твёрдо уверен – экономическая ситуация в стране безнадёжна. Ну что ж, - сказал он помолчав, - это, пожалуй, всё, что я хотел узнать у тебя. Больше не смею задерживать. Если хочешь – я немного провожу тебя. Мне потом на рынок зайти надо.

-А я вовсе не тороплюсь, - удивлённо сказала Лилька, - у меня уйма времени, и я готова его потратить на всякие развлечения.

-К сожалению, - развёл руками Лепешев, - не могу похвастаться тем же самым. Мне вот надо зайти купить картошки, хлеба…

-Фермер покупает картошку? – насмешливо и громче, чем нужно, воскликнула Лилька.

Лепешев, нисколько не смутившись, пожал плечами.

-Обычное дело: сапожник – без сапог, кассир – без денег… Ах, да, - спохватился он, - ты, судя по всему, счастливое исключение.

-Да! - сказала Лилька с нескрываемым презрением. - Я – исключение. Всегда и во всём! Я не желаю проводить свою жизнь, уткнувшись носом в землю. Я хочу жить, любить, посмотреть мир. Самой взобраться на самые высокие пирамиды, а не смотреть по телевизору, как это делают другие.

-В таком случае, - одобрил её стремления Лепешев, - попутного тебе…, - он сделал паузу, подыскивая нужное слово, - попутного тебе верблюда. – Не дождавшись ответа, он вышел из кафе-ресторана.

 

Глава 8

В понедельник вечером, вернувшись с участка, Лепешев заметил в Веронике нечто необычное: не по-домашнему прибрана, вид загадочный. И пока она сидела возле стола, что-то напевая под нос и болтая ногами, как ребёнок, Лепешев молча, пережёвывая ужин, осторожно косился на неё, стараясь понять причину такой загадочности.

-Ты сегодня, как Нострадамус, - не выдержал он, – вся прямо переполнена тайнами.

-А почему ты меня не спросишь, как я сегодня сходила на УЗИ?

«Тьфу ты, - мысленно обругал себя Лепешев, - совсем забыл про это». А вслух сказал:

-Я был уверен, что всё в порядке.

-У нас будет девочка, - растягивая слова, сказала Вероника.

Лепешев встал и поцеловал жену в щёку.

-Полная ерунда - у нас будет мальчик.

-Нахал, - смеясь, сказала Вероника, обхватив Лепешева руками за шею. - Ты не можешь этого знать.

-Я этого не знаю, я это чувствую в себе.

-Ты что - веришь в реинкарнацию и во множество жизней?

-Нет, - сказал твёрдо Лепешев, - я верю - в бессмертие души.

-То есть ты веришь, что душа есть? – хитро спросила Вероника.

-Есть.

-И давно?

-Мне кажется, всю жизнь…

-Вруша. Фу, какая же ты вруша! А как же институт? Ты же был комсомольцем! Мы же тогда были все материалисты и атеисты. И везде и всегда об этом говорили!

-Во-первых - не всегда, а только первые два курса. А во-вторых - говорить-то говорили…, - Лепешев скорчил мину, - а думали совсем другое. Что абсолютно не мешало нам быть порядочными людьми. Даже, скорее, именно это и способствовало. Да ты вспомни:

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

-Помню, помню. Из далёкого детства, - закивала Вероника, - это Расул Гамзатов. Кстати, первоначально это были стихи про джигитов. А потом их прочитал артист Марк Бернес, предложил заменить джигитов солдатами, и получилась знаменитая песня.

-Вот как? – удивился Лепешев, - а я и не знал.

-Наверняка знал, - возразила Вероника, - просто не придавал этому значения. А ведь это здорово – по небу летят души погибших солдат. Это в то время! Так антинаучно и антипрогрессивно!

-Вот видишь, - удовлетворённо сказал Лепешев, - а ты говоришь. В нас это было.

Вероника приложила его руку к своему животу.

-Надо, чтобы и в них это было, - сказала она.

-Да, - согласился Лепешев, преисполненный пафоса, - мы должны быть им примером во всём.

-И в нравственности? – в тон ему спросила Вероника.

-И в нравственности, - подтвердил Лепешев, ещё не чувствуя подвоха.

-И в супружеской верности?

-И в супружеской верности, - подтвердил удивлённо Лепешев.

-Ага! – хищно улыбнулась Вероника, хитро сощурившись, и глядя на Лепешева узкими щёлочками глаз, - Тогда на каком основании женатому человеку, будущему отцу, звонят его бывшие любовницы? Интересуются его делами?

-Кому? – опешил Лепешев.

-Тебе!

-У меня не было никаких любовниц…

-А наша сокурсница - Лилька Мостовая? – выпалила Вероника, беря Лепешева за ухо и осторожно его выкручивая. – Вопиющее безобразие: вначале эта трясогузка два с лишним курса пудрила тебе мозги так, что ты даже не замечал, как я поедала тебя влюблёнными глазами, страдала и мучилась. Теперь она, имея мужа, опять претендует на тебя, да ещё покушается на наше семейное счастье! Это хищническая политика, это агрессия и милитаризм! Дадим отпор пентагоновским ястребам! – и она крутанула ухо.

-Ай, ай, ай! – притворно запричитал Лепешев. – Это навет на честного человека. Я просто забыл тебе сказать, что тот самый майор, ну который помогает искать родственников солдат, тех – с моего участка. Так вот этот майор – Лилькин отец. Вот и всё.

-А, - притворно злорадно сказала Вероника, - забыл сказать? А Лилька, значит, записалась к вам следопытом?

-Нет…, - немного растерялся Лепешев, - она…, она же работает в том банке - где я кредит брал!

-Та-а-ак! – Вероника уставила руки в бока. Про это ты тоже забыл?

-Я сам только недавно про это узнал. Случайно, от неё.

Вероника опустила руки и, поджав губы, грустно сказала:

-Что-то много, Витя, случайностей. Не нравится мне всё это. И зачем она звонит? Она «банкир», а не агроном. Дала кредит - и пусть получает свой процент.

Лепешеву очень не хотелось беспокоить жену рассказами о Семенихине. Не время теперь, ох, не время! А когда время? Да авось как-нибудь …

-Я ей сейчас позвоню и выясню, - заявил Лепешев, чтобы закончить неприятный разговор.

-Вот, вот, - поддела его Вероника, - и телефончик её есть.

-Да это же майора телефон, - попытался оправдаться Лепешев.

-Он у тебя был. Я прошлый раз давала – ты не взял. Значит, хранил всё время…

-Мне майор дал свой номер, когда я у него в военкомате был, - теперь уже точно соврал Лепешев.

-А почему он ещё раз – мне продиктовал? – не унималась Вероника.

Лепешев пожал плечами.

-Мало ли что. Так – на всякий случай. Может, я потерял.

-Выкрутился…, - печально вздохнула Вероника.

-Ну, всё, - вскипел Лепешев, - сейчас позвоню и скандал устрою.

-Устрой, устрой, - приговаривала Вероника, пока он набирал номер, - чтоб знала, как людей беспокоить. Пиранья банковская.

Жизнерадостный женский голос отозвался на другом конце провода.

-Алло, Лилия? – начал было Лепешев.

-Нет, - весело ответили ему. - Лиля здесь не живёт. А кто её спрашивает?- Лепешев замялся. - Что – секрет?

-Да нет. Виктор меня зовут.

-Это, который солдат нашёл?

-Да, да, - обрадовался Лепешев.

-Так вам Павла Геннадиевича нужно?

-Да, да, - почти кричал Лепешев, радуясь, что заодно узнал имя и отчество майора.

-Виктор? – отозвался майор Мостовой. – Есть первые новости по запросу. Правда, не очень радостные. Пришёл ответ из этого Я-лу-то-ров-ска. Жена рядового Павлова действительно проживала там с дочкой. Но в 1942 году уехала оттуда. А куда – неизвестно. Вот пока всё.

-Спасибо, товарищ майор, Павел Геннадьевич, - поправился Лепешев.

-Не за что пока, - отозвался майор, - Но вы, Виктор Николаевич, не унывайте. У нас ещё двое есть. И в любом случае всех похороним, как положено. Я уже выделил средства на изготовление гробов. Соседняя часть обещала дать отделение солдат с автоматами. Так что всё честь по чести будет с салютом. Венки из ели – школьники сделают. Только вот везти не на чем. У военных вся техника не на ходу. И солярки нет. Инженерные войска! Такое вот времечко…. Жаль - НАТО не знает, а то – бери нас голыми руками!

-А бульдозер подойдёт с прицепом? – спросил Лепешев.

-Вполне, - одобрил майор, - бульдозер – почти что танк. Вполне боевая техника и тихоходная, как раз для похорон.

-Тогда техника будет, - заверил Лепешев, думая про себя: «Знал бы Володя, как майор его бульдозер оценил. Впрочем, - дело почётное».

-Вот это хорошо, - обрадовался майор.

-Павел Геннадиевич.

-Слушаю, Виктор Николаевич.

-Вы Лилин телефон не подскажете?

-Почему не подскажу? Подскажу, - многозначительно сказал майор.

-У меня там по кредиту вопросы…, - начал врать Лепешев.

-Это ваши дела, - перебил майор. - Пишешь? Диктую…

-Ну вот, - устало сказал Лепешев, положив трубку телефона на рычаг, - у меня и телефона её не было. А ты говоришь…

-Теперь есть? – строго спросила Вероника. - Вот и звони.

-У неё там муж…, - хотел было возразить Лепешев.

-Ах, так? – взорвалась Вероника, - не хочешь беспокоить её мужа? Может, он тоже беременный? Почему ей можно сюда звонить, а тебе туда нет? Или это не он посоветовал тебе зарыть опять тех солдат?

Лепешев серьёзно посмотрел Веронике в глаза.

-Успокойся, дорогая. Я тебя очень люблю. Просто с детства мне не прививали ни наглости, ни хамства, ни бестактности. Но для тебя я сделаю это, ради твоего и нашего спокойствия.

Лепешеву повезло – трубку взяла Лилька. Он поздоровался, представился.

-Ты звонила мне?

-А? Да.

-У тебя какое-то дело?

-Я так - хотела узнать, как ты. Меня немного напугал твой рассказ.

-Ты беспокоишься за кредит?

-Почему за кредит? За тебя.

-Раньше надо было. Нужно было информацию не разбазаривать. Тогда бы всё было в порядке. Очень признателен за заботу, но пойми меня правильно, не нужно звонить мне домой.

У Лильки сразу же изменился голос – стал игривым и пошло-эротичным.

-А что? Тебе устроили сцену ревности? Это даже полезно. Это укрепляет семейные отношения…

-Извини, - перебил её Лепешев, - у меня другое мнение на этот счёт. А пока, если возникнут деловые вопросы, мы будем обсуждать их в деловой обстановке. Договорились?

Лилька не ответила и бросила трубку.

-Сю, сю, сю! Сю, сю, сю! – передразнила его Вероника. – Что ты с ней сюсюкаешь! Послал бы подальше!

-Ника, тебе это не идёт, - спокойно сказал Лепешев, - Своими подозрениями, да ещё высказанными в таком тоне, ты оскорбляешь меня. Я же перед тобой ни в чём не виноват. Это ты понимаешь?

-Понимаю, - буркнула Вероника.

-Ты же не хочешь, чтобы я был хамом, разве я такой?

-Нет - не такой.

-Ну вот, - сказал удовлетворённо Лепешев.

-А что у вас там за секреты? - возразила Вероника.

-Ну, пойми ты, - взмолился Лепешев, - я достаточно держу тебя в курсе дел. Но если я начну грузить тебя всеми возникающими проблемами, которые я вынужден решать – у тебя разовьётся психоз. Мне легче не будет. Даже тяжелее. Чтобы решить все проблемы - дома я должен отдыхать, а не работать. Нужно обязательно отдыхать от дел. Согласна?

-Согласна, - вздохнула Вероника.

-Молодец, - сказал Лепешев и обнял жену. – А теперь предлагаю прогуляться на сон грядущий и привести в порядок нервы.

-Пожалуй, - согласилась Вероника, - Я сегодня что-то и не гуляла.

Погода была тёплая. Пора белых ночей ещё не наступила, но темнеть начинало поздно. Листьев ещё не было, травы тоже. На тротуарах после зимы до сих пор не убран песок, хотя уже всё оттаяло. Уличный и парковый ландшафты – пока не радовали глаз, всё чёрно-белое, как в старом кино. Только привокзальное кафе-ресторан было ярко освещено и немножко разукрашивало обстановку. Из полуоткрытых окон доносилась ритмичная музыка.

-Давай мороженого, а? – предложила Вероника.

-Я не хочу.

-А я хочу. Не помню - когда ела мороженое.

-Потому, что от него толстеют, а тебе нельзя его раскармливать!

-Не его, её! – весело возразила она. – И вообще, мы хотим мороженого, а ты деспот!

-Да уж! – резюмировал Лепешев, - С беременными спорить – что зайца запрягать. Возни много, а толку чуть. Какая ты нынче капризная. Там ведь народу всякого полно.

-Никого же вокруг, - не унималась Вероника.

На привокзальной площади, действительно, было безлюдно.

- Так все, должно быть, внутри, - не сдавался Лепешев.

- А мы заглянем. Если полно народу – то уйдём.

-Ладно. Давай заглянем.

Народу оказалось немного, и один столик был свободен.

-Вот видишь, - обрадовалась Вероника. – Занимай столик, а я пойду - сама выберу себе мороженое. – Лепешев послушно уселся за столик и украдкой осмотрел посетителей. Мужчина за соседним столиком пил пиво и курил, глубоко затягиваясь, выпуская густые клубы дыма. Дальше две женщины, изображая двух дам, пили на ночь кофе и тоже курили, изящно вытягивая губы. Лепешев повернул голову. С другой стороны, у окна мужчина и женщина пили коньяк, оба курили. Мужчина с раскрасневшимся лицом что-то рассказывал, хмельно и двусмысленно улыбаясь. Женщина похихикивала. Все посетители были не первой молодости. А мужчина с пивом ещё и небрит. «Наверняка у него и носки несвежие», - почему-то подумал Лепешев.

Вероника подошла к стойке.

-Какое у вас мороженое? – спросила она у полноватой краснолицей продавщицы.

-А вот, - махнула та устало рукой, - всё на витрине. – Пока Вероника выбирала мороженое, продавщица с любопытством рассматривала её и Лепешева. – Это муж ваш? – спросила она неожиданно. Вероника вздрогнула и удивлённо посмотрела на неё.

-Муж…

-Давно живёте-то? - продолжала продавщица с ехидцей, глядя на Вероникин живот.

-Давно…, а вам-то что?

-А мне что? Вот муж у вас - очень популярный. Мороженое брать будете?

-Нет. Не нужно, - ответила Вероника, покраснев. Она развернулась и подошла к Лепешеву. – Пойдём отсюда.

-Чего ты? - удивился Лепешев. Он бросил беглый взгляд на продавщицу. Та деловито протирала прилавок, готовясь к закрытию. – Она, что ли, чего сказала?

-Пойдём, - взмолилась Вероника.

Увидев, что Вероника не в себе, Лепешев быстро встал, и они вышли на свежий воздух. Вероника глубоко вздохнула и вдруг весело сказала:

-Терпеть не могу эти забегаловки.

-Я тоже, - согласился Лепешев. – Я человек старой дедовской формации – люблю домашнюю обстановку.

-Настолько старой, что до сих пор пишешь чернильной ручкой. Хорошо, хоть лапти не носишь и онучи.

Лепешеву стало обидно. И не столько за «лапти и онучи», сколько за чернильную ручку.

-Ручка, между прочим, с золотым пером. Мне её отец подарил, когда я школу окончил. Хорошая ручка, основательная. А чернилами до сих пор пишут. Что такого?

-Только теперь чернильные ручки с картриджами, а ты всё по-старинке – заправляешь из пузырька, чернилами пачкаешься.

-Кстати, - спохватился Лепешев, - у меня чернила кончились. Купи завтра. Ты ведь мимо пойдёшь в поликлинику?

Вероника как-то странно посмотрела на него, будто он просил её сделать что-нибудь необычное: купить калькулятор на меху или молоток с двумя ручками.

-Хорошо, - сказала она задумчиво, - куплю…

 

Глава 9

Любимая поговорка Лилии Петраковой – в девичестве Мостовой: «Надо соответствовать!». Это было что-то вроде жизненного кредо. Единственно, что оставалось нерешённым – чему? Иногда она туманно поясняла: «Уровню! - Нередко добавляя, - высокому». «Соответствие высокому уровню» - было ключом к успеху и должно было вывести её на путь процветания. Где проходил этот «высокий уровень» - неизвестно, но соответствие ему давалось нелегко.

Когда Лиля была маленькой, они всей семьёй жили в Польше – по месту службы Павла Геннадьевича. После этого возвращение в Союз воспринималось ею, если не как наказание, то уж как падение – точно. Прежде всего, проблемы возникли с одеждой. Быстро подрастающий ребёнок постепенно становился юной девушкой, и обновление гардероба требовалось беспрерывно. Тут ей пришлось проявить проворство и смекалку, достойные опытного разведчика, и результат «соответствия» был налицо. Кое в чём ей повезло с самого начала: ростом, фигурой, пышностью светлых волос – наделила её природа. Кто-то однажды, желая сделать ей комплимент, обмолвился: «у тебя волосы светлые, как у шведки». Лильке это понравилось. С тех пор она повсюду распространяла красивую легенду, что предки её матери – чистокровные шведы. Её мать – женщина видная, с классической фигурой, с благородным лицом, с аккуратным носиком и голубыми глазами – она и в свои пятьдесят вызывала восхищённые взгляды не только мужчин, но и женщин. И всё же была уроженкой Вологодской области. Но когда Лилька присмотрелась к настоящим шведам, а в Петербурге – это не такая редкость, она переполнилась гордостью. Потому что «живые» шведы оказались далеко не все столь благородно вида, как её мать, и больше напоминали кинематографических «типичных русских крестьян».

Следующий элемент «соответствия» - это распланированная неделя «деловой женщины»: в понедельник она после работы шла на шейпинг, в среду - посещение бассейна, в четверг – массаж, в пятницу – сауна. В субботу и воскресенье отдыхала и расслаблялась. В этом списке не хватало только вторника. Во вторник у Лильки по расписанию – посещение родителей. Лилька терпеть не могла свёкра и свекровь – своих новых родственников, а Павел Геннадьевич не находил языка с её мужем. Ему с лихвой хватало общения с ним по долгу службы. Поэтому молодые супруги Петраковы ходили в гости таким необычным образом: Лилька шла в гости к своим родителям, а её муж - к своим. Таким образом, они отдавали свой «сыновний долг» и «убивали» сразу двух зайцев, экономя при этом время. Нынче как раз был вторник…

Лилька вышла из вагона электрички на перрон и, выбравшись из толпы, направилась в кондитерскую. Она ездила на работу в город на электричке, несмотря на то, что Павел Геннадьевич подарил им свой «Москвич-412». Лилька стеснялась ездить на «Москвиче», объясняя это тем, что он старый. «Москвич» же, говоря откровенно, был в прекрасном состоянии: заводская окраска тропического оранжевого цвета, кузов без коррозии, летом легко заводился, а зимой достаточно было три раза покрутить ручкой замёрзший двигатель, и можно смело включать зажигание. Павел Геннадьевич хранил его в сухом кирпичном гараже, ездил на нём только по выходным дням – на рыбалку и за грибами. В те времена, когда он купил его – ездить на работу на собственной машине было не принято, и майор Мостовой так и не усвоил эту привычку. Лилька с мужем тоже ездили на машине только в лес, на пикники, на дачу, и муж её с приятелями на рыбалку.

В кондитерской Лилька купила три пирожных к чаю – маме, папе и себе. У неё был ещё младший брат Серёжа – студент, но он не ел пирожных, тортов, конфет и вообще был сдержан в пище из принципа. Серёжа дал себе слово, что не будет есть ничего такого, как он говорил: «лишнего», - до тех пор, пока сам не заработает на еду. Справедливости ради надо заметить – он и так не сидел сложа руки и, помимо учёбы в Военно-медицинской академии, подрабатывал по ночам в аптеке фармацевтом. Но эти деньги уходили у него на джинсы, кроссовки, а так же цветы и билеты в кино для любимой девушки. Он пытался кое-что отдавать родителям, но те наотрез отказались принимать от него материальную помощь до того, как он окончит академию. Поэтому он был вынужден пока столоваться дома как иждивенец и очень стеснялся этого, а потому, в знак протеста, не позволял себе ничего лишнего.

Лилька шла по берёзовой алее мимо большого магазина современных канцелярских товаров, погружённая в собственные честолюбивые размышления.

Интересная особенность сегодняшнего времени: казалось бы, с появлением компьютера, канцелярия должна стать более компактной и менее заметной. Однако произошло обратное. Канцелярия разрослась до таких пределов, что пролезла уже из деловых отношений в быт и даже в интимную жизнь. От неё просто нет прохода, и даже простой разговорный язык становится всё больше канцелярским.

 

Лилька думала о последней встрече с Лепешевым. Она-то рассчитывала сразить его наповал, повергнуть в прах своим неотразимым видом. Он должен был ослепнуть от её красоты, онеметь от звуков её голоса, рехнуться от источаемых ею благовоний и содрогнуться от её успехов. А он ещё вздумал учить её жизни! «Вот ещё валенок сибирский! - мысленно злилась Лилька. - Ничего! Время и настойчивость – вот моё оружие! Уж на что советская власть была крепка, а и она со временем капитулировала перед цивилизацией и большим силиконовым бюстом, - тут она вспомнила - по какому поводу Лепешев назначил ей встречу. Но проще всего обмануть самого себя. Даже если человек никогда никому не лжёт, то уж себя-то он обманывает непременно. И потому она махнула на всё рукой - Вот захочу – и сделаю его своим любовником. Есть женщины, созданные для любви и наслаждения. Прачек с красными руками и мешками под глазами от недосыпания в тридцать лет и так хватает. Это не женщины – это бабы. А эта клуша Вероника…». Тут её стратегические размышления были вынуждены прерваться из-за того, что она увидела. Навстречу Лильке шла та самая Вероника, вполне осязаемая, с явно выраженной шестимесячной беременностью.

Вероника покупала к обеду хлеб и зелень и по пути зашла в канцелярский магазин, чтобы выполнить просьбу Виктора - купить чернил. Выйдя из магазина, она увидела в лучах заходящего солнца Лильку, идущую небрежной походкой и изящно держащую на отлёте коробочку с пирожными. Вероника сразу узнала соперницу и, не задумываясь, ринулась ей наперерез.

Лилька решила испепелить противницу презрительно-насмешливым взглядом. Она замедлила шаг, встряхнула головой, разметав волосы, и расправила плечи. Они сходились, как Ленский и Онегин, сближались как змея и мангуста, как фитиль и порох – готовые друг друга уязвить, растоптать и уничтожить! Вероника шла, держа в левой руке пакет с овощами, а правую спрятав за спину, словно боялась, что Лилька вцепится в неё зубами. Когда они, наконец, поравнялись, Вероника с криком:

- Банковская пиранья! – выбросила из-за спины руку и плеснула в лицо Лильке неприятно-пахучую тёмную жидкость. – Это серная кислота! - Закричала Вероника. – Теперь не будешь охотиться за чужими мужьями! – После этих слов она гордо повернулась и пошла прочь.

-Мамочки!!! – истошно завопила Лилька, хватаясь за лицо. – Кто-нибудь! Помогите! Меня облили кислотой! – Но проходящие люди только шарахались от неё. Одной рукой она суетливо вытащила платок и стала отирать лицо, другой выхватила мобильник из сумочки, рассыпав при этом по асфальту всё её содержимое. - Скорая, аллё, скорая! – вопила она в трубку так, словно пыталась докричаться до одного из полюсов Земли. – Аллё! Скорее, меня облили кислотой! Лицо, да, лицо! Здесь, здесь, - она назвала примерно место своего нахождения. – Водой? Какой водой! Где я вам тут воду найду! – Лилька взглянула на платок и, шагнув с тротуара на газон, упала, лишившись чувств.

 

Вечером, возвратившись с работы и открыв дверь в квартиру, Лепешев стукнулся головой о что-то металлическое, отчего в голове раздался многоголосый мелодичный звон. Включив свет в прихожей, Лепешев увидел висящий над дверью необычный музыкальный инструмент, состоящий из блестящих латунных трубочек, привязанных верёвочками к деревянному кружку. Лепешев догадался, что звон был не в голове, а шёл от этих трубочек, которые, соприкасаясь между собой, играли музыку.

-Чего это? – спросил он у появившейся на звон Вероники.

-Это для отпугивания злых ду / хов, - сказала она просто.

-Духов? – обалдело переспросил Лепешев.

-Духов, - подтвердила Вероника. – А ещё ты должен перевесить зеркало, чтобы оно не висело напротив входной двери.

-Зачем? – ещё больше удивился Лепешев.

-Чтобы не улетучивалось добро и деньги!

-Что за чушь? – устало отдуваясь, возмутился Лепешев.

-Не чушь, а фен-шуй.

-Понятно…, - сказал он, ничего на самом деле не поняв. - А куда же я его перевешу?

-А вот сюда.

-Сюда неудобно – тут развернуться негде.

-Так положено! – настаивала Вероника.

-Ладно, - сдался Лепешев, - только помоюсь и поужинаю.

Когда Вероника подавала ему ужин, он заметил, что большой и указательный пальцы на правой руке у неё измазаны чернилами.

-Чернил купила?

Вероника покрутила рукой.

-Ты знаешь – купила чернил и стала на ходу доставать ключи от квартиры. Выронила бутылку, а та открылась и пролилась. Должно быть, была плохо закрыта.

-Ерунда, - успокоил Лепешев, - другие купим.

 

Глава 10

Всё это теперь Лепешев вспоминал, мчась на машине по трассе в сторону Тюмени, объезжая отделившийся и ставший «чужим» Казахстан с его бюрократическим таможенным аппаратом.

Тогда он не сразу догадался, что произошло между Вероникой и Лилькой, а только через две недели на 9 мая – во время захоронения останков солдат. Им с майором Мостовым всё же повезло: удалось отыскать родственников двух солдат: рядового Овчинникова из Челябинска и рядового Сарсенбекова из Казахстана. Из Казахстана пришла фотография с письмом:

«Здравствуйте, дорогие товарищи! Сердечно вас благодарим за известия о нашем дедушке Туконе Сарсенбекове. К сожалению, наша бабушка не дожила до этого дня. Пять лет назад она умерла. Но она всю жизнь ждала хоть какой-то весточки о судьбе своего мужа – нашего дедушки. Она всегда его помнила и верила, что он достойно выполнил свой долг солдата. Она рассказывала нам о нём много хорошего, и мы всегда гордились своим дедушкой-солдатом и считали его героем. К сожалению, сейчас такое время, что мы не можем так быстро собраться и приехать на его похороны. Теперь мы с вами живём в разных государствах. Но вы, пожалуйста, сообщите нам место его захоронения, и мы обязательно приедем на следующий год. А ещё мы торопились и не успели заказать изготовить его фото на эмали. Если у вас есть такая возможность сделать это – будем вам бесконечно благодарны. Ещё раз - огромное вам спасибо за всё. С уважением, семья Сарсенбековых.»

Из Челябинска доставили телеграмму: «Встречайте девятого аврора вагон третий Прасковья Овчинникова ». «Почему «Аврора»? – недоумевал Лепешев, - взявший это дело на себя, - Это же московский поезд… А как я её узнаю? Может, плакат написать? А вдруг человек пожилой - зрение плохое…». Наконец он сообразил, что может воспользоваться диспетчерской службой и сделать объявление по громкой связи.

 

«Овчинникова Прасковья, прибывшая из Челябинска, подойдите, пожалуйста…», - в третий раз слышал Лепешев, стоя на Московском вокзале у стеллы с головой Ленина, куда должна была подойти Прасковья Овчинникова. На Московском вокзале все встречались «у Ленина». И Лепешев – тоже поддался всеобщей традиции, хотя и недолюбливал этот монумент – он напоминал ему голову казака, посаженную на кол. Должно быть, поэтому позже голову заменили бюстом Петра I . Но и с Петром происходили забавные метаморфозы: смотреть на него без смеха можно было только вблизи – издалека царь казался одетым в лохмотья.

От множества народу рябило в глазах, и они разбегались в разные стороны. Ожидающие и встречающие ели мороженое, жевали пирожки, шаурму и жевательную резинку, пили соки, воду и пиво с чипсами. Прибывшие - с тележками, чемоданами и чемоданами-тележками, с баулами и сумками надвигались на Лепешева, как орды кочевников с обозами, брали в плен встречающих, и все вместе обнимались и целовались. Кто-то бежал, то ли опаздывая на поезд, то ли торопя долгожданную встречу, кто-то радостно кричал, кто-то с истеричными нотками.

Лепешев боялся не узнать или проглядеть Прасковью Овчинникову. Он совершенно не знал, кем она приходится погибшему под Ленинградом солдату, и от этого не мог хотя бы примерно предположить её возраст - для ориентации. Неожиданно он увидел в толпе прибывших пожилую женщину, впрочем, слово «старушка» - больше подходило её походке и осанке, её очкам с большими двойными линзами, её старушечьему, отдающему стариной одеянию: длинная, до земли, чёрная юбка, чёрный пиджак и на голове чёрный бязевый платок – каких давно уже не видел Лепешев в магазинах города. Но в ее осанке, в походке чувствовалось достоинство, человека честно трудившегося всю свою жизнь, и хотя старушка шла неторопливо, опираясь на палку, в центре толпы, и спешащие люди обтекали её щуплую маленькую фигурку, даже не задевая, осторожно сторонясь, словно была она из хрупкого стекла. Едва увидев её, Лепешев почему-то сразу решил, что это та, которую он встречает. Даже издалека лицо её показалось ему знакомым, похожим на чьё-то очень родное – то ли лицо матери, то ли покойной бабуши – матери его матери. Когда она подошла поближе, Лепешев заметил, что левой, согнутой в локте рукой, на которой висела хозяйственная сумка, старушка прижимает к груди портрет в деревянной рамке под стеклом. Его размер позволял разглядеть лицо молодого человека. Было очевидно, что портрет этот сделан с увеличенной старой фотографии. Лепешев, решивший с самого начала стоять на одном месте возле самой стелы - чтобы не разминуться, рванулся навстречу старушке.

-Простите, - обратился к ней Лепешев, - вы – Прасковья Овчинникова?

Лицо старушки, бывшее до тех пор в напряжённой неподвижности, просветлело, ожили и задвигались морщины – видимое человеческому глазу состояние души.

-Да, да, - быстро ответила старушка, - это вы нашли моего Витеньку? – быстро спросила она в ответ, как бы боясь ошибки, как бы не спутали её с другой какой-нибудь Прасковьей Овчинниковой – ведь, вот, сколько вокруг народу вокруг! А ей нужен именно тот, кто нашёл её сына!

Лепешев утвердительно кивнул головой.

-Ага – я. Меня Виктор зовут.

-Тоже Витя! – обрадовалась старушка.

-Ну да, - подтвердил Лепешев, удивляясь, что сам до этого не додумался или не придал этому значения. – Пойдёмте, - он взял старушку под локоть и попытался помочь нести сумку. Для этого ему нужно было вначале взять у неё портрет.

-Это мой Витенька, - сказала Прасковья Овчинникова, с некоторым колебанием отдавая портрет Лепешеву. - Это он перед тем, как на фронт идти.

Гробы с останками солдат были приготовлены и стояли на Лепешевском фермерском участке. Оттуда их должны были торжественно – с музыкой, перевести на место захоронения. Пока ехали от вокзала, Прасковья Овчинникова рассказала:

-На мужа я похоронку получила. Он погиб под Ельней – это когда наши наступали. Только я тогда порадовалась вместе со всеми, за наше наступление, а тут и принесли казённый бланк. А от Витеньки - так и не дождалась ничего. Получила только сообщение, что пропал без вести. Так всю войну ждала – живым его считала. И после войны – то, что мужа нет – с этим как-то сжилась, а про Витю так решила: живёт он где-то далеко и весточки подать нет возможности. С тем и жила, даже письма ему иногда сочиняла – не на бумаге, конечно, а так – в голове. Писала про своё житьё. Сколь годов уже прошло, а он для меня всё живой. Вот и думаю – съездить надо, увидеть Витеньку своими глазами. Пока не увижу – не успокоюсь, сама сына похороню. А денег ведь не было. Всё, что на книжку складывала – всё прахом пошло, словно всю жизнь не работала, будто и не было жизни. Да мне же и без надобности – к чему мне они деньги-то? Только вот на похороны разве, кому меня нынче хоронить? И того не осталось.

-Как же вы приехали? - удивился Лепешев.

-Я ведь после войны года через три опять замуж вышла – за бывшего фронтовика. Больной он весь был, в школе учителем работал. А детей заводить не стали – он всё боялся, что умрёт и меня одну с дитём оставит. Время-то тяжёлое было, только-только по стране голод прошёл – в 46-м году. Жили мы тогда в деревянном бараке – печь топили углём, воду на себе таскали вёдрами. А в 64-м нам квартиру дали в большом новом доме. Муж на следующий год умер – сердцем страдал. Осталась бы я одна, да по соседству жила молодая семья: он из бывших беспризорников – детдомовец, а она из эвакуированных. Так в одном детдоме и выросли. Пока у неё после войны родители нашлись - уже замуж вышла. Мальчик у них был Володя - а оставить бывало не с кем. Вот я и брала его к себе. Он уже подрос нет-нет да заходил ко мне на обед. Что я, ему тарелку супа не налью? А он тоже – обязательно конфет к чаю принесёт – подушечки или карамельки, как-то деньги экономил. Бабушка-то у него далеко – не наездишься – вот я ему вместо бабушки и была. Всё про сына своего ему – про Витеньку рассказывала – его портрет на стене у меня висел в деревянной рамочке – покойный муж лобзиком выпилил. Я при нём часто сыночка вспоминала – он и хотел мне приятное сделать. Он и это тогда же сделал, - она открыла сумку и достала что-то завёрнутое в белую салфетку. В салфетке оказался тот же портрет, что и в рамке, только выполненный на эмали. – Сказал на случай, если о Вите какие известия будут. Только я его тогда убрала подальше. Ну вот, а как узнал Володя, что Витенька мой нашёлся, так и решил, что я должна обязательно его увидеть. И пошёл он по всем квартирам деньги собирать. Я и не знала даже. А дом у нас большой – сто двадцать квартир. Володя много денег собрал, сколько-то своих вложил, мне на билеты туда и обратно хватило, даже через Москву. Собиралась я спешно, поезда нынче ходят как попало – пришлось через Москву ехать. Принёс мне Володя деньги, а кто сколь дал – не сказывает, говорит: «Не надо возвращать – на хорошее дело люди так дали – кто сколько смог». Поплакала я, да ведь назад не понесёшь – обидятся люди. Вот и решила я, что это долг мой – поехать, попрощаться с сыном.

Лепешев сидел, ошеломлённый её рассказом и подавленный тем, как всё обернулось. До этого момента он считал, что стал волей судьбы виновником торжества, большого радостного праздника. А теперь у него было чувство, что он с большим опозданием исправляет чью-то нелепую бесчеловечную ошибку, которая со временем из ошибки по недосмотру или нехватки времени - стала всенародным преступлением. И он, Лепешев, как опоздавший к больному доктор, пытается приложить примочку на искалеченные человеческие судьбы, залепить пластырем незаживающие раны. «И никакой это не праздник, - стучало в мозгу у Лепешева, - а просто…покаяние». «Покаяние» - вот какое слово нежданно выплыло у него в памяти. А откуда оно взялось – Бог его знает! Кроме чистосердечного признания из детективных фильмов – он другого покаяния до сих пор и не представлял.

-Прасковья…, как вас по отчеству? – обратился он к Овчинниковой.

-Прасковья Ивановна я. Только меня до сих пор все тётей Пашей зовут.

-Прасковья Ивановна…. Только вы поймите, там ведь не так много осталось, так что смотреть особо не на что. Даже каски и то – почти труха...

Овчинникова просто махнула рукой.

-Что ты, милый! Хоть частичку родного к сердцу прижать. Я же его вскормила – один он у меня был…

Их уже давно ждали. На дороге, идущей вдоль участка, выстроились школьники с венками из еловых лап, обвитых красными лентами, военный оркестр во главе с капитаном-капельмейстером, почётный караул с автоматами, множество народу – многие с цветами. Гробы стояли на прицепленном к бульдозеру прицепе со снятыми бортами, крытом кумачом. В кабине бульдозера сидел Володя в чёрном костюме, белой рубашке и галстуке. Здесь же стоял майор Мостовой с женой. По дороге Лепешев заскочил домой, бросил в сумку аккумуляторную дрель и взял с собой Веронику – как он ни сопротивлялся, но не смог её убедить остаться дома. Теперь они втроём вышли из машины. Майор представился сам и представил жену. Лепешев познакомил их с Вероникой.

-Вот, - сказал майор Мостовой, - только Лилька с нами не пошла, хотя раньше собиралась. – А тут, - майор понизил голос, - две недели назад приходит она вся чернилами облитая – всё лицо, представляете? А что случилось - мне не говорит. А на днях узнаю – какая-то баба брюхатая, - майор покосился на Веронику, - то есть беременная, - поправился он, - встретила её на дороге и облила! А что к чему?

Вероника сделала вид, что внимательно осматривает процессию и не слышит слова майора. Однако Лепешев заметил, как она покраснела, а также, что она машинально спрятала правую руку за спину, хотя чернила на ней уже отмылись…

С утра день был пасмурный. Небо сплошь серое – словно нестираное.

-Дождь обещали, - сказал майор, поглядывая на небо. Но как только грянул оркестр – сразу прояснело, тучи ушли, и на ярком синем небе засверкало солнце, начиная припекать. Предстояло пройти около километра по усыпанной щебнем грунтовке, да примерно столько же по шоссе. Поиграв немного, оркестр замолчал, и сразу же сквозь негромкое урчание двигателя бульдозера стали слышны стрекотание кузнечиков и трель невесть откуда взявшегося жаворонка. Лепешев посмотрел в небо, прикрывшись ладонью от солнца.

-Никогда не видел тут жаворонков, - сказал он Веронике.

-Просто ты не придавал этому значения, - сказала она.

-А сегодня что? – тихонько удивился Лепешев.

-А сегодня день такой – особенный.

Бульдозер полз на малых оборотах, лишь слегка нарушая тишину, тянуть практически пустой прицеп было для него делом пустяковым. Из-за узости дороги процессия растянулась на целый километр. Когда головная часть колонны – бульдозер, оркестр с почётным караулом и школьники с венками, - вышла на асфальт, оркестр опять грянул с новой силой. Почётный караул, выровнявшись, пошёл строевым шагом, высоко поднимая ноги, сверкая на солнце начищенными сапогами, лаковыми козырьками головных уборов и клинками штык-ножей, примкнутыми к стволам незаряженных автоматов, взятых «на плечо». По всей километровой колонне от начала до конца пробежало волнение, как ветерок по листьям деревьев, выстроившихся вдоль дороги. Это люди подстраивались в такт шагам почётного караула.

-Тебе не тяжело? – спросил Лепешев Веронику.

-Что ты! - ответила она бодро. – Очень здорово участвовать в таком деле и осознавать, что мой муж причастен к этому. Смотри, - она качнула головой назад, - сколько народу ты собрал!

-Это не я, - возразил довольный Лепешев, - это они, - он бросил взгляд на прицеп с солдатскими гробами.

-Всё равно - ты молодец, - не сдавалась Вероника. - Неизвестно – как на твоём месте поступил бы другой.

-Какой - другой? – пожал плечами Лепешев. Он на мгновение вспомнил старшего лейтенанта Петракова и твёрдо сказал: - Другой на моём месте - поступил бы так же.

-А вот и нет, Витя, вот и нет! Говорят, в Волгограде на Мамаевом кургане открыли не то казино, не то пансионат какой-то.

Лепешев уверенно махнул рукой.

-Сплетни. Любят у нас сочинять, да панику сеять. Особенно в последнее время – все как с ума сошли – постоянно чего-то боятся. Можно подумать – раньше людям легче жилось. А ничего – жили себе и размножались. Ни электричества тебе, ни автомобилей, а детей по восемь человек в семье! Войны не прекращались, а население росло! А теперь – Европе подражаем – рожать перестали.

-Да, - сказала Вероника и хихикнула, - только мы-то с тобой всё по-старинке.

-Послушай, - сказал, взглянув на неё Лепешев, - а у тебя волосы, оказывается, с рыжиной! К весне, что ли, порыжели или это от солнца, кажется?

-Просто ты не замечал раньше.

Лепешев задумчиво покачал головой:

-Не придавал значения?

Вероника улыбнулась.

-Молодец – усвоил.

Лепешев вздохнул.

-Как бы знать наперёд – что именно имеет значение? А, Вероника? Ведь есть в жизни что-то, что имеет особое значение, важное! Как бы научиться отличать это от второстепенного?

-Вот для этого, милый мой, - настоятельно сказала Вероника, - и существует наука «Фен-шуй»!

-Хм. А как же люди до этого твоего феншуя жили? Да и наука ли это: стой там, ходи сюда. А почему - не спрашивай. Какие-то там «силы» и «энергии». Бойся углов, балок, зеркал – в них деньги уплывают. Дверь не там, где удобно и где не дует, а где положено! Ерунда! На все случаи жизни рецептов не придумаешь! Да и что за жизнь – всего бояться! Живёт у тебя, к примеру, по соседству хороший человек и вдруг он что-то не туда повесил или не так поставил, и что? Сразу тебе врагом стал? Чушь! Предки наши всё делали помолясь – и всё у них получалось.

Вероника посмотрела на него, прищурившись.

-Ну, ты же не делаешь всё – помолясь?

Лепешев почесал в затылке и развёл руками.

-Так вот не делаю – не приучен с детства!

 

Процессия неторопливо и торжественно приближалась к месту захоронения – возле братской могилы павших при освобождении Ленинградской области в 1944 г . Недалеко от установленного когда-то обелиска была вырыта ещё одна братская могила. Разрешение для этого было получено у администрации с удивительной лёгкостью. Накануне Лепешев и майор Мостовой долго совещались по поводу текста заявки. А наутро готовый документ от лица военкома и с печатью военкомата не глядя подмахнули ответственные работники, и через полчаса майор Мостовой и Лепешев шли регистрировать его, сами не веря такой быстроте.

-И то, - толкнул майор Лепешева локтем в бок, - чего с нас взять? Не за себя хлопочем! А им галочка – мероприятие провели. Ещё под это дело и деньги спишут.

-На здоровье! – подхватил Лепешев. - Пусть помянут!

 

Нынче же возле свежевырытой могилы их ждал сюрприз. Майор, идущий с женой впереди Лепешева и Вероники, обернулся.

-Смотри, Виктор Николаевич, – какой сюрприз. - Лепешев поискал глазами и с удивлением увидел священника в полном облачении. – Твоя работа? – Лепешев поджав губы, отрицательно помотал головой. – Тогда пошли - узнаем, - предложил майор.

-Каким чудом к нам…, - начал приветливо майор.

-Отец Тихон – священник местной церкви, - подсказал батюшка.

-Каким чудом к нам, отец Тихон?

-Божиим, исключительно Божиим, - отвечал отец Тихон, улыбаясь так естественно и просто, что и майор Мостовой с Лепешевым начали невольно улыбаться ему.

-Мы вроде не заказывали… – неуверенно сказал Мостовой.

-Да ведь положено отпевать воинов, павших на поле брани, - объяснил отец Тихон.

В это время Лепешев, оглянувшись на приближающуюся к ним процессию, полез в карман.

-А сколько это будет стоить? – спросил он по-деловому.

-Вот уж глупости! – сказал отец Тихон, совсем не обидевшись, - Я свой долг пришёл исполнить. - Он повёл рукой в сторону могилы, - Они свой исполнили – теперь наш черёд, – отец Тихон был примерно ровесник Лепешева, но что-то делало его старше и солиднее. Вначале казалось, что борода и его рассудительная манера. Но потом стало ясно, что была в нём необычайная уверенность в том, что он делает и говорит, определённость и однозначность поступков и слов, а значит, и мыслей.

-Батюшка, - засомневался майор, - а ничего – что это советские солдаты?

Отец Тихон и бровью не повёл на эти слова и незамедлительно дал ответ:

-Перед Богом все равны.

-Кстати, - добавил Лепешев, - один из Казахстана, может, вообще мусульманин. Это как?

-Всё равно – живая душа. Господь всех примет. Они за святое дело жизни отдали и за то им Господь все грехи их – кои были – простит.

-Тогда с Богом – так, что ли, говорят? – спросил майор Мостовой.

-С Богом, - кивнул головой отец Тихон.

Почётный караул и школьники выстроились в два ряда перед могилой, все остальные встали напротив них полукольцом, перегородив проезжую часть дороги, проходящей через жилой массив. Майор Мостовой открыл митинг:

-Сегодня – спустя шестьдесят лет - мы отдаём долг памяти воинам, погибшим в Великой Отечественной войне. Героям, отстоявшим и освободившим не только нашу область, не только нашу страну, не только всю Европу, но и весь Мир! И не случайно это происходит сейчас. Это суровое напоминание и нам, начинающим забывать – что сделали эти люди, и тем, кто пытается умалить их подвиг, стереть память о них, пересмотреть итоги второй мировой войны. Тем, кто хочет осквернить память об этом подвиге потому, что сделали это советские воины, которых объединила вокруг себя многострадальная Россия. Сегодня в очередной раз нужно напомнить нашим либеральным лже-патриотам, кричащим о «чрезмерных» потерях советской армии, и наёмным иностранным брехунам, распускающим слухи о том, что Россия «закидала» фашистские армии трупами советских солдат, вместо того, чтобы воевать «умело» и «технически грамотно». Пора напомнить им, что продлись война ещё один год – и исход войны был бы другой. Россия до Урала была бы стёрта с лица земли. А вся азиатская часть её досталась бы милитаристской Японии. Были бы уничтожены все европейские, а потом и азиатские государства. А к нынешнему дню, можно уверенно сказать, не осталось бы и Соединённых Штатов. Именно поэтому сегодняшнее погребение останков воинов Великой Отечественной войны – важнейшее событие. Ибо грош - нам цена, если мы позволим забыть их подвиг!

Лепешев стоял, глядя на лица собравшихся людей. Он вдруг осознал значимость происходящего события и с удивлением заметил, что люди, стоящие перед обелиском, – всех возрастов. Взрослые привели нарядно одетых детей. Пожилые люди – выглядели торжественно-официально. Но сильнее всего поражало – большое количество молодёжи – той самой: патлатой, вихрастой, разукрашенной, в джинсе и коже, с заклёпками, цепями и браслетами, в коротеньких юбочках, шортах и камуфлированных штанах. Той самой молодежи, - которую многие пытаются списывать со счетов потому, что у неё в голове только «танцульки», «роки», пиво, наркотики и секс. Вот этой самой «потерянной», «испорченной» молодёжи – было больше всего. И по их лицам Лепешев понял – к кому, в первую очередь, обращался со своей речью майор Мостовой. Не один из стоящих перед ними, уже примерил мысленно на себя солдатскую шинель. Да – они не пионеры и не комсомольцы, как их сверстники – чья юность пришлась на годы страшнейшей из войн. У них нет вождей – с чьим именем на устах они могли бы идти в атаку. Но у них есть нечто несравнимо большее и по величине, и по значению то, за что отдали свои жизни солдаты войны – их родная Земля.

Лепешеву пришло на ум, что он совершенно отстал от жизни и не знает её, и потому он почувствовал себя совсем старым, несмотря на то, что был старше этих девчонок и мальчишек максимум лет на десять.

-Слово предоставляется матери одного из погибших воинов – Овчинниковой Прасковье Ивановне, - объявил майор Мостовой.

Этого Прасковья Овчинникова никак не ожидала. Она растерянно обняла правой рукой портрет сына, который опять, как и на вокзале, держала, прижимая к груди, левой рукой, и посмотрела на майора.

-Пожалуйста – несколько слов, - сказал он, уступая ей место. Голос Прасковьи Овчинниковой не обладал такой физической силой, как у майора Мостового, но вокруг настала такая тишина, что было слышно каждое слово.

-Спасибо вам…, - начала она, в сильном волнении и замолчала, подыскивая слова. - Спасибо всем…, - она опять замолчала. – Пятьдесят лет ждала я весточки от сына, - она повернулась к майору. – Позвольте мне хоть взглянуть на него.

Майор опешил от такого оборота.

-Посмотреть? – переспросил он.

-Да, - живо отозвалась Прасковья Овчинникова. – Чтоб открыли, - пояснила она.

Мостовой перевёл взгляд на Лепешева, тот тоже растерянно пожал плечами.

-Там это…, - сказал Лепешев срывающимся голосом, - они уже заколочены…

Прасковья Овчинникова с надеждой посмотрела на него.

-Как же я Володе-то скажу, - она повернулась к майору, - я вот уже рассказывала Вите – меня ведь почитай с полтысячи человек снаряжали в дорогу. Спросят же - видала ли сыночка, а что же я им скажу?

Майор опять посмотрел на Лепешева. Лепешев утвердительно кивнул.

-У нас и инструмента нет…, - сказал майор нерешительно.

-У меня в тракторе монтировка, - раздалось рядом. Они повернули головы. К ним пробирался бульдозерист Володя. – Монтировка, пассатижи есть, - повторил он. Майор ещё раз посмотрел на Прасковью Овчинникову.

-Не попортить бы, материал не порвать, - сказал он, почти соглашаясь.

-Я аккуратно, - заверил бульдозерист.

Майор махнул рукой.

-Неси!

Володя, не торопясь, засунув руки в карманы отутюженных брюк, дошёл до бульдозера, надел рукавицы и, взяв инструмент, вернулся.

-Какой? – спросил он, подойдя к уже снятым с прицепа гробам.

Майор Мостовой и Лепешев переглянулись и, холодея, сразу всё поняли. Лепешев мысленно выругался. Всё получалось до ужаса просто: Лепешев снимал медальоны с солдат, то есть выковыривал их из останков, только это дела не меняет. Потому, что вскрывал медальоны майор Мостовой, и он же командовал солдатами, которые укладывали останки в гробы. И как теперь определить? «Ох, не хотел же я, не хотел…, - бранил себя мысленно майор, - ладно, - сказал он сам себе решительно, - а ля гер, ком а ля гер». Он посмотрел на Лепешева и сделал круглые глаза.

-Ты помнишь - где он лежал?

-Который ближе к кустам лежал, - не сморгнув, ответил Лепешев.

-А, - сказал спокойно майор, - тогда тот, что в середине.

Бульдозерист Володя действительно аккуратно монтировкой приподнял крышку с четырёх концов.

-Берись, - кивнул майор Лепешеву, и первым взялся за край крышки гроба. Лепешев ухватился с другой стороны. – Подойдите, - сказал майор Прасковье Овчинниковой, и они с Лепешевым стали осторожно поднимать. Лепешев отвернулся в сторону. Он пробежал взглядом по лицам людей и увидел среди них Семенихина. Тот стоял в своём обычном – «рабочем» наряде и застенчиво, почти по-девичьи, смотрел на Лепешева. «Ещё это мурло принесла нелёгкая, мелькнуло в голове у Лепешева, - и без него тошно». У Лепешева испортилось настроение, и пропала радость от содеянного им благородного поступка. В голову вползла предательская мысль – что он напрасно трудился всё это время на ферме.

-Закрывайте, - услышал он голос Прасковьи Овчинниковой и, почувствовав, что майор стал опускать крышку, повернувшись к нему, стал прилаживать её на прежнее место. Когда Володя принялся заколачивать гвозди, Лепешев облегчённо вздохнул, думая, что все волнения на сегодня закончились. Но судьба (или тот, кто ею руководит) приготовили ему ещё один сюрприз, пожалуй, самый удивительный.

Отец Тихон стал отпевать воинов. Лепешев уже собрался поскучать во время этой «процедуры». Он даже боялся, как бы не заснуть, пока батюшка будет петь молитвы, монотонно размахивая кадилом. Он сочувствующе поглядел на людей, ожидая такой же реакции на их лицах. Но увидел он то, что действительно поразило его. Лепешев даже на мгновение открыл рот. Люди, пришедшие к обелиску, не только со вниманием и заинтересованным почтением следили за тем, что делал отец Тихон, они при этом молились! Много народу осеняло себя крестом: и взрослые, и дети, и «та самая» молодёжь. «Господи, - думал, неожиданно растрогавшись, Лепешев, - Русь Святая, как только не выводили Тебя – вырезали и расстреливали, топили и закапывали в земле, сжигали, взрывали, закатывали в бетон, грабили и разворовывали, обращали вспять. А Ты каждый раз прорастаешь и поднимаешься неизменно – после татарских набегов, когда места - где были города, порастали лесом, после поляков, шведов и Литвы, когда отламывали от тебя куски, как от жирного пирога, перемалывала французов, не склоняла голову перед дулами наганов красных комиссаров, отстраивалась и расцветала после огненного шквала фашистского ада. На чём стоишь Ты, в какой неистощимой почве держатся твои корни, откуда Твоя сила - с которой возрождаешься ты вновь и вновь? А я ведь и в церкви не разу не был, - признался Лепешев сам себе, - потому, что думал: войди я туда, а там кроме двух-трёх старушек – и нет никого. А в церкви-то вот она – вся Россия, то есть только в церкви и есть Россия!».

 

 

Отделение солдат в повседневной форме засыпало могилу землёй. Сверху уложили специально изготовленную бетонную плиту. К ней на анкерах с раствором прикрепили мраморную табличку с именами похороненных солдат. Лепешев достал из сумки дрель, приложил две эмалированные таблички с фотографиями, наметил отверстия, просверлил, вбил пластиковые пробки-дюбеля и закрепил таблички напротив надписей: «Овчинников В.К. - рядовой» и «Сарсенбеков Т.А. - рядовой». Напротив – «Павлов Н.Г. - рядовой» - место осталось свободным.

По знаку майора Мостового школьники возложили приготовленные венки. Пока остальные укладывали букеты цветов на плиту и вокруг неё – цветов было множество, сержант – командир отделения солдат почётного караула скомандовал заряжать. Три раза прозвучало «пли», три раза резануло барабанные перепонки. В воздухе запахло пороховой гарью – словно из далёких военных лет принесло этот запах ветром времени, и обманутая воображением память высветила из небытия картины войны, виденные не то в кинохронике, не то в художественном фильме. «Всё, что было не со мной – помню…», - с удивлением припомнил Лепешев слова из песни своего детства, - «Надо же, а ведь точно подмечено!».

Караул вышел на исходную позицию и приготовился к торжественному маршу. Неизвестно – капельмейстер ли оказался сообразительным или это майор Мостовой проявил инициативу, но оркестр грянул «Прощание Славянки». У многих глаза наполнились слезами. Солдаты шли, держа равнение на обелиск, а возле него - по праву принимая почести, отдаваемые павшим, над свежей могилой стояла маленькая, худенькая русская женщина-мать, пятьдесят лет терпеливо ждавшая весточки от сына. Женщина, вынесшая на своих совсем нешироких плечах военную страду, восстановившая страну после военной разрухи, дававшая всё, что у неё есть сверх плана, и продолжающая хранить в себе святость русской души. Сколько Лепешев не пересчитывал, а всё получалось, что ей уже как минимум - далеко за девяносто.

Сзади кто-то тронул Лепешева за руку. Он обернулся. Перед ним стоял Аркаша Семенихин.

-Ты это, братан…, - начал конфузливо Семенихин, - короче, давай - стройся, помидоры, огурцы, всё такое. А если кто, чисто, типа наедет - дай мне знать, - растроганный Лепешев чуть не сказал «спасибо», но вовремя спохватился. – А чего фотографии только две? – поинтересовался Семенихин, чтобы сменить тему.

-У третьего пока родственников не нашлось.

-А откуда он?

-Из этого…, как его…, Ялуторовск, кажется, - вспомнил Лепешев

-А где это?

-Честно говоря – не знаю.

 

 

Часть II

 

Пути Господни

 

Глава 1

Часа полтора спустя после покупки авторезины и ремонта колёс Лепешев подъезжал к трассе Тюмень-Омск. На перекрёстке направо стоял указатель «Омск» - самодельный, фанерный, написанный от руки, поставленный, видно, недавно – после того, как перестали ездить через Казахстан. Налево по кругу – стандартный – белые буквы на синем фоне - «Ялуторовск». Лепешев сбросил скорость и остановил машину на обочине. Он вышел, разминая ноги, окинул взглядом уходящую вдаль проложенную по западносибирской лесостепи трассу в сторону Омска. Ему нужно было в ту сторону – там ждали его родители, и, вообще говоря, он очень спешил. Через неделю ему нужно было вернуться во что бы то ни стало.

С тех памятного захоронения найденных им останков солдат минуло ровно два года. Многое за это время изменилось в жизни Лепешева, и далеко не всё в лучшую сторону. А в последнее время дело и вовсе заходило в тупик…

 

Поначалу всё складывалось вполне удачно. Беспокойство, которое принёс с собой Семенихин, ушло само собой. Вскорости после тех событий, точнее, через два месяца, Вероника родила. Событие это тоже само по себе радостное.

Веронике с самого утра было нехорошо. Лепешев даже не поехал на ферму и решил посидеть с женой. Надев фартук, он, как заправская кухарка, встал к плите. К обеду был приготовлен рассольник с говяжьими почками и перловкой – по рецептам мамы – Елизаветы Николаевны Лепешевой. Лепешев собирался звать Веронику к столу и увидел, как она бледная и смущённая выходит из ванны.

-Витя, - слабым голосом сказала Вероника, - у меня воды отошли.

-И что теперь? - спросил он насторожённо.

-А теперь, Витя – всё, рожать нужно – процесс пошёл.

К великой радости Лепешева, «скорая» прибыла через пять минут, и он воспрял духом.

-Не беспокойся, - успокаивала Лепешева Вероника по дороге в больницу, - у нас же девочка. Девочки всегда рождаются хорошо.

-Мне кажется, - немного растерянно от собственной беспомощности в подобной ситуации говорил Лепешев, - рожать всё равно придётся тебе. Чего же ты меня успокаиваешь? Тем более, что у нас будет мальчик.

-Если ты не будешь нервничать - и мне легче будет, - убеждала Вероника, - пока я буду рожать, ты придумывай нашей девочки красивое имя, хорошо?

-Хорошо, - охотно согласился Лепешев. - Я уже придумал - Пётр.

По приезде в больницу Веронику увели в приёмный покой, Лепешеву сказали подождать на скамейке, на улице. Через полчаса он пожалел, что не курит. Ему казалось, что прошла уже уйма времени. «Что они там, в конце концов, возятся? - негодовал Лепешев. - Вечно у нас – пока раскачаются. Он попытался представить - как всё это происходит – у него получалось на всё - минуть десять-пятнадцать. Ему казалось, что прошло уже часа полтора. – За это время можно целый взвод родить, - рассуждал Лепешев, переводя всё почему-то в армейские категории. Наконец, он догадался посмотреть на часы. – Может, действительно – двойня?», - попытался он рассудить трезво. В это время из приёмного покоя вышла медсестра.

-Вы Лепешев?

Лепешев вскочил со скамейки и бросился к ней навстречу.

-Да, да - это я.

-Всё нормально, - сказала сестра обыденным голосом, - запишите телефон родильного отделения и поезжайте домой.

Такого Лепешев никак не ожидал.

-Как домой? А ребёнок?

-С ребёнком всё в порядке, схватки начались – пока несильные, состояние мамочки удовлетворительное. Так что беспокоится нечего. Раньше завтрашнего дня можете не звонить.

-Так он что – ещё не родился? – догадался Лепешев.

-Я же говорю вам – раньше завтрашнего дня не ждите.

Сестра сказала номер телефона, Лепешев повторил за ней вслух.

-Правильно, - подтвердила она и ушла.

Чтобы не забыть номер, Лепешев написал его прутиком на песке – визуально запоминалось лучше. «Хорошенькое дело – поезжайте домой, - возмущённо думал Лепешев, волочась неизвестно куда. – А что я там делать буду - дома, ждать?». Он живо представил себе, как сидит на стуле - посреди обезлюдевшей квартиры и пялится на обои «под лён». И так до утра! Лепешева передёрнуло от одной мысли об этом, и он решительно отправился на ферму.

 

 

Двое мастеровых – Василий и Олег - заканчивали рубить верхний венец сруба. Кругом валялись щепки, и стоял свежий запах смолистой сосновой древесины.

-О! – завидев Лепешева издалека, крикнул Олег, который был помоложе и реагировал на всё живо и бурно. – А мы гадаем – куда ты пропал? Пора работу сдавать, а хозяина нет – плохая примета! – пошутил он, но так, что Лепешеву и вправду стало неудобно.

-Я жену в роддом отвёз, - сказал он, подходя.

-И как? – спросил Олег.

-Пока не родила, - почему-то виновато ответил Лепешев.

-Небось, родится, - сказал рассудительно Василий, не отрываясь от дел, - там не останется.

Олег хохотнул и кивнул на Василия.

-Васёк у нас в этом деле спец – троих уже настрогал. Мастерит – что твои венцы.

Василий взглянул на Олега.

-Во всяком деле сноровка требуется, перенимай, пока я жив. Подай-ка - вон бурав.

Олег слазил за буравом, подал Василию и опять весело кивнул на него, подмигивая Лепешеву.

-Мастер!

 

Глава 2

С мастеровыми Лепешеву повезло. До этого у него был неудачный опыт с рабочими. В конце мая Лепешев купил в соседнем хозяйстве – бывшем колхозе колёсный трактор МТЗ и в воинской части грузовичок – вездеход ГАЗ-66.

Несколько дней Лепешев возился с техникой: осматривал, менял масло, всё тщательно проверял и пришёл к неутешительному выводу, что всё это требует времени и сил, а ему ещё нужно было строиться, в теплицах работать и вообще «насиживать», окультуривать участок, проводить коммуникации, да мало ли в хозяйстве дел! И это ещё без бухгалтерии, без экономики и аграрной науки.

В один из тех дней, за полдень, Лепешев обедал по-походному - сидя на бревне, хлебал из термоса сваренные Вероникой щи со свежей капустой, вприкуску с бутербродом со свиным салом розового цвета и красной мясной прожилкой. Лепешев покупал на рынке свежее сало и сам солил его по особому рецепту: в кипящий рассол клал сало со шкуркой, бросал лавровый и смородиновый листья, перец «душистый горошек» и давал всему этому остыть и настояться целые сутки. Затем вынимал из рассола сало с мягкой от кипятка съедобной шкуркой и ещё сутки давал ему «просохнуть» и стечь лишней влаге, и только после этого перекладывал его дольками чеснока и пересыпал чёрным молотым перцем. Через три-четыре дня щедрые дары деревенской хрюшки превращались в благоухающий аппетитный кулинарный шедевр, начав есть который и затем остановиться до его полного уничтожения мог только человек твёрдой воли. При умелом использовании такого сала оно могло бы стать продуктом стратегическим и использоваться в качестве политического рычага. Если шматки такой вкуснятины разложить по всей границе с Украиной, то она в едином порыве повернулась бы спиной к Западу и с распростёртыми руками вновь пошла на воссоединение с Россией, неся ей на блюдечке в качестве подарка Крымский полуостров. Тогда бы стоило возродить запорожское казачество, и тактика боевых действий в корне бы изменилась. Предварительно противник подвергался бы артиллерийскому обстрелу салом, а после на него выпускалась бы казачья конная лава…

Всё это говорится к тому, чтобы подчеркнуть важность занятия, которым был увлечён Лепешев и от которого его оторвал окрик с дороги:

-А кто, это самое, тут старший?

Лепешев опустил ложку в щи и посмотрел в ту сторону, откуда кричали. На дороге стояли двое мужчин: один - в джинсах и в тельняшке, другой – в джинсах и клетчатой рубашке, как у голливудского пастушка-ковбоя. Лепешев нехотя поставил термос и с сожалением, близким к отчаянию, отложил бутерброд. Он встал, чтобы его лучше было видно из травы, продолжая пережёвывать сало, и ткнул себя пальцем в грудь.

-Я, - он прожевал и проглотил кусок, - и уже внятно ещё раз подтвердил, - я старший.

-А можно, это самое, - говорил тот, который в тельняшке, спускаясь вместе со вторым по откосу дороги и направляясь к Лепешеву, - по поводу работы спросить.

«Это самое» - Лепешеву сразу не понравилось. Он, конечно и сам не был мастером слова, как выдающиеся ораторы и диктаторы, но слова-паразиты не любил, впрочем, как и вообще паразитов. И внешний вид пришельцев не пришёлся ему по душе – у этого зубы гнилые, небрежная походочка, лицо небритое, кожа тёмного цвета с красным оттенком, второй тоже не лучше, да ещё вдобавок взгляд тупой – интеллектом не загруженный.

-Это самое, слышь, шеф, - говорил первый, бегая глазами по сторонам, - а на работу к вам нельзя устроиться? – второй в это время смотрел на Лепешева, бестолково пуча глаза, словно впервые видел живого человека.

Слово «шеф» неприятно кольнуло самолюбие Лепешева. Так обычно называли таксистов или барыг каких-нибудь. Этим жаргонизмом его одним махом определили в блатные, отнесли к дельцам, к тем, кто рукой зря не двинет, без того, чтобы «навар» получить.

-На работу? – удивился Лепешев. Он уже понимал, что одному справиться и с хозяйством и с техникой будет нелегко, но мысль о найме работников почему-то не приходила ему в голову.

-Ну, да, это самое, шофёром.

-А скока, на, можно заработать реально? – следом за первым спросил второй.

-А вы кто по профессии? – поинтересовался у него Лепешев.

Парень замялся.

-А кто вам требуется? – вместо ответа спросил он.

-Так что вы делать-то умеете? – допытывался Лепешев.

-Ну, смотря чего надо...

Лепешев начал терять терпение.

-Кем работать хотите?

-Да мне всё равно, - снова уклонился парень от ответа.

-А кем работали, по какой специальности?

-Ну, я так вообще…

-То есть, конкретной профессии нет? – догадался, наконец, Лепешев.

-Как бы да…, - неохотно согласился парень.

-Как бы…, - криво усмехнулся Лепешев, - как же я тебе определю зарплату?

-Не, - настаивал парень, - а, сколько реально заработать?

Лепешев раздражённо хлопнул себя по коленкам.

-Ты что?! – почти выкрикнул он, - за что платить-то тебе? Ты считаешь, что пришёл ко мне, и я тебе уже деньги должен за это заплатить?

-Почему…, - парень мотнул головой, соглашаясь, что работать всё-таки придётся, - за работу…

-Какую?

-Какую дадите…

-А как ты будешь работать? Или думаешь – кинешь лопату навоза, и я тебе зарплату за месяц? Сколько сделаешь – столько и заплачу!

-А сколько реально?

Лепешев отдуваясь и вконец, обессилив, опустился на бревно. До него дошло теперь, что перед ним стоит рождённый «новым» временем новый вид работника – этот получать желает столько, сколько считает достаточным для «полноценной жизни», а работать будет столько, сколько сможет, и больше не спрашивай – ни количества, ни качества. И никакие ГОСТы, никакие системы качества не заставят его работать с полной отдачей, «с душой», добросовестно, потому что свои недоработки он вечно будет оправдывать «недоплатой» заработной платы. А зарплаты ему не будет хватать никогда, и не потому, что цены на товары почему-то постоянно повышаются, но потому, что материальные потребности этого нового «Хомо-потребителя» постоянно растут. Это только ему кажется, что он купит машину, квартиру и дачу, поедет в отпуск в Таиланд, и на этом все его запросы ограничатся. Вспомните пушкинскую старуху из сказки «О рыбаке и рыбке». Сегодня тип работника «Старик» - вымирающий, на смену ему приходят сплошные «Старухи». Одного только не понимают люди - что при таких запросах и с такими темпами и на их век не хватит.

Лепешев устало вздохнул.

-У меня пока работы немного. Хозяйство ещё не освоено. Я на машине и сам могу – у меня две категории «В» и «С» - грузовые и легковые. Я ещё до армии в ДОСААФ учился на дизелиста.

-А на тракторе? - спросил гнилозубый в тельняшке.

-И на тракторе. В армии я механиком-водителем был в инженерных войсках: грейдер, скрепер, ПЗМ.

-На двух сразу будешь ездить? – скептически отнёсся к его словам гнилозубый. – Твоё дело «бабки шинковать», а наше - рулить.

«Бабки» - в смысле деньги - тоже Лепешеву не понравились. Блатная какая-то терминология, криминальная. Нынче, говорят, время такое - новое, новый язык. Но Лепешев для себя решил сразу, что по-волчьи выть не будет.

-Ладно, - согласился Лепешев, только чтобы закончить это бесполезное препирательство. – Вас - возьму водителем. А вы…, - он мельком взглянул на «ковбоя» и заметил на его лице полнейшее безразличие ко всему, в том числе и к своей трудовой судьбе, - вы приходите осенью, когда построюсь…

В самом деле - не читать же ему этим парням лекции. Да и о чём? О нравственности, о нестяжательстве? Тогда для чего он – Лепешев влез во всё это? Жил же он в студенческие годы на сорок рублей стипендии, а работал скорее по привычке, по внутренней потребности, потому что воспитали его так – человек должен трудиться, делать что-то полезное. Это смысл существования людей – делать друг для друга что-нибудь полезное, созидать. А теперь что произошло? Теперь ему больше стало нужно для жизни всяких благ или еды? Он, конечно, нашёл оправдание – семья, дети на подходе. Теперь нужно много денег. А на что? Чтобы все обуты-одеты были, сыты, получили хорошее образование, и потом…. Да причин много: «В конце концов, страну поднимать надо», – мог сказать он с пафосом…. Только почему всё так невесело? Чем-то нехорошим отдаёт. Кто-то уже считает, что он, Виктор Лепешев, лишку себе отхватил, и требуют поделиться, кто-то записал его в кулаки, в хозяева новой жизни, в богатеи, в денежный мешок, который нужно потрясти, чтобы посыпалась из него манна небесная. А он-то всего лишь поначалу хотел найти приложение своим рукам и уму. А вот ведь как оборачивается…. И кто виноват? И что теперь делать?

Человек же обязан трудиться и приносить пользу. В природе все зачем-то нужны – так устроен мир. Уничтожишь одну тварь или растение, и нарушится гармония. И если человек не будет что-нибудь созидать, он станет совсем ненужным существом, паразитом, бесполезным созданием, даже вредным, потому что с каждым годом он все больше потребляет. Созданием, пожирающим природу и её ресурсы и ничего не дающим взамен. Нужен ли он тогда кому-нибудь или хотя бы самому себе? А если всё же трудиться, то для чего? Удовлетворяя инстинкт самосохранения или размножения, или для завоевания власти? Для получения возможности купить как можно больше удовольствий, а потом на смертном одре терзать свою душу, сожалея, что так и не успел до конца всем этим насладиться? Тогда, может, для обретения сытого покоя? Но в таком случае насколько покойнее и безмятежнее смерть!

Почему толстый бюргер с сосиской во рту в Германии – это благо, его уважают, а в России паразит? Человек заводит хозяйство, строит свой маленький рай, создает рабочие места, платит людям зарплату, но при этом он враг общества, изгой. Все берут от него, но при этом желают ему разориться. Потому что рай для одного или горстки людей – это грех. Но ведь и желать разорения соседу – грех не меньший!

Нельзя с уверенностью сказать, что Лепешев ясно рассуждал именно так, но он всё это подсознательно чувствовал. И мучился, не находя ответа: надо-то – надо, но зачем? И последующие события показали, что не один он был этим озадачен – смыслом бытия. Кто-то считал, что деньги – это свобода, кто-то, что они – власть, кто-то видел в них возможность реализации своих мечтаний, а кто-то – всё вместе взятое. Другие, отбросив материальное, искали Бога, но наталкивались на такое многообразие сущностей, носящих Его имя, что приходили в растерянность и оставались за Его пределами. Но кое-кто, имея пытливый ум и страдая при этом не то душевной слепотою, не то просто духовным невежеством, пытался соединить все веры в одно, не находя между ними никакой разницы….

Смутные, тёмные времена наступали. И вроде не было в России открытой гражданской войны, но время от времени находили в подъездах ещё тёплые трупы с огнестрельными ранениями в голове - от «контрольных» выстрелов. Чёрные тени стелились над землёй, словно призраки восставших из бездны. Дрожала земля под железной поступью оживших через восемьдесят лет красных комиссаров, вновь, как тогда, чёрным вихрем проносились махновские тачанки, направленные невидимой рукой, мчались вперёд казачьи лавы, неся на своих плечах смерть и разруху, и словно о железную стену разбивалась доблесть белого воинства. Всё это совершалось незримо – в душах людей. Ложь и лицемерие приняли облик благодетелей, а правда стала настолько никому не нужна, что её стали гнать взашей и попирать ногами.

Всё поменялось местами и перемешалось. На самые простые вопросы нелегко было найти ответ. Что делать? Куда двигаться? Копить деньги или во что-то вкладывать? Или собрать - сколько можно да рвануть из «этой страны» куда подальше – пока не поздно. Насчёт «рвануть» - Лепешев, конечно, не помышлял, не для того он влез в это фермерство. Но идейки такие в воздухе витали, и, чего греха таить, нет-нет, да и примерял их Лепешев на себя, так, отвлечённо, ради интереса – смог бы он там жить среди них или не смог бы? Но пока всё вроде ладилось и клеилось, а стало быть, чего ещё харчами перебирать и Бога гневить? И потому оптимизм в работе присутствовал.

И история с солдатами прибавила у него патриотизма. Теперь если доводилось ему пойти в посёлок, – возле которого стоял обелиск, он шёл по улицам, как герой – все узнавали его и здоровались, улыбались ему. И Лепешев улыбался в ответ, и настроение у него поднималось, и горячее становилась любовь к Родине, и укреплялась вера в её, а значит, и в своё будущее.

Но, возвращаясь на свой фермерский участок, Лепешев-патриот, хотел он этого или не хотел, автоматически превращался в Лепешева-мироеда, кулака, набивающего «защечные мешки». В глазах тех же людей, приходивших к нему на ферму, пропадала теплота и радость при общении с ним, а ее место занимали то лесть и подобострастие, а то и ненависть и злоба, где недоверие и подозрительность были, как награда, как шанс оправдаться перед людьми, но за что – вот вопрос..?

Вот и с новым работником, которого звали Иван Веруй, Лепешеву не повезло. В первый же день новый механик-водитель выкатил Лепешеву целый перечень запчастей для ремонта газика, в том числе и новый аккумулятор, не утруждая себя даже написать список. Он диктовал, а Лепешев записывал, как секретарша за начальником.

-Зачем аккумулятор-то новый? - удивился Лепешев, - Он же заводится.

- Еле - еле, - возразил Иван, - фары включишь, а на печку мощи не хватает. Чуть холоднее станет и - кранты, будешь ручкой маслать.

- Ладно, - согласился Лепешев, - чего Эфиопию разводить. Будет тебе аккумулятор, дерзай.

К вечеру следующего дня Лепешев привез запчасти. Иван с сонным видом выбрался из кузова грузовика.

-Сморило, умаялся, что ли? – полюбопытствовал Лепешев.

-А чего без запчастей делать, - нисколько не смущаясь, ответил Иван, скептически оглядывая привезенное Лепешевым добро.

- Помыть хотя бы, все чище работать будет.

Иван бесполезно махнул рукой:

- Пока ремонтирую, опять все испачкается. Вот сделаю, тогда и помою.

-Ладно, - согласился Лепешев, - тут ты командир.

Они вдвоем сложили запчасти в кузов, аккумулятор поставили в кабину.

-Слышь, командир, - остановил Иван, собирающегося уезжать Лепешева.

-Тогда уж – товарищ командир, - пошутил Лепешев.

-Короче, - Иван переминался с ноги на ногу, - мне бы аванс какой, а то я на мели, пока работу искал.

- Добро, - сказал Лепешев, - машину на ход поставишь завтра, вечером авансирую.

- Мне сейчас надо, - не отступал Иван.

Лепешев достал бумажник вынул пятьдесят рублей.

- Ну, вот пока - до завтра.

Иван даже не протянул руки.

- Ты че, командир, это разве деньги?

- Так ты же еще ничего не сделал, - искренне удивился Лепешев, да и у меня сегодня пока нет больше, все на запчасти ушло. Завтра будут, завтра получишь.

Иван с очень недовольным видом небрежно взял купюру и, сунув ее в карман, молча развернулся и пошел переодеваться, рабочий день кончился.

Лепешев, в недоумении постояв несколько минут, пожал плечами и сел в машину.

На следующий день Иван на работу не вышел. В половине одиннадцатого Лепешев окончательно решил, что новый работник загулял. Виктор подошел к грузовику и заглянул в кузов. Привезенные вчера детали валялись на досках, даже не прикрытые на случай дождя. Он открыл дверцу кабины, нового аккумулятора не было, не было его и под капотом…

Лепешев быстро нашел нужный адрес в старом районе городка. Осевший одноэтажный домик, мостик через дренажную канаву, идущую вдоль палисадника, по краю мостика стальная труба открытого наружного водопровода, должно быть, замерзающего в сильные морозы.

Лепешев открыл деревянную калитку, вошел во двор. Лязгнула железная цепь, из будки, стоящей у крыльца вылез старый громадный лохматый пес со свалявшейся шерстью. Он устало посмотрел на Лепешева слезящимися глазами и два раза старчески сипло рыкнул, гавкнуть громко ему то ли не хватило сил, то ли было просто лень. Во всяком случае, необходимую формальность он исполнил, в результате чего в дверях дома показалась женщина – средних лет, но какая-то пожухлая, как степная трава в августе. Она была в джинсах и кофточке и с короткой стрижкой полинявших рыжих волос.

-Иван Веруй здесь живет? – спросил Лепешев.

Женщина нервно дернулась, не зная, куда девать руки.

-Ага, это…

-Он дома?

-А это…, как его.., - попыталась она что-то сказать.

-Он на работу не вышел, - пояснил Лепешев.

-Он это…, - говорила женщина, порываясь то выйти на крыльцо, то уйти внутрь, - как его.., спит.

-Пьяный? – спросил Лепешев напрямик.

-Ну да, это как его.., - призналась женщина, - вчера с дружком своим притащились уже в дымину, да еще с собой три бутылки…

-Странно, - делая вид, что удивлен, - перебил ее Лепешев, - а у него вроде денег вчера не было.

Глаза у женщины вспыхнули нездоровым огоньком, на лице отразилась мука:

- Ага, и я, это как его, говорю, дома хлеба нет, а они где-то шары свои за / лили. «Че, - говорит, - рабочему человеку права выпить нету!».

-Можно я пройду? – спросил Лепешев.

Женщина засуетилась и замахала руками на собаку:

-Иди, Полкан, иди в будку!

Пес с охотой, хотя и не спеша, полез в конуру. Лепешев прошел через темную прихожую, не обращая внимания на окружающий интерьер. Да и ничего, говоря откровенно, достойного внимания вокруг не было – обычный заскорузлый поношенный быт. Хозяйка семенила впереди, указывая дорогу.

Иван спал в тельняшке и джинсах, лежа на старом диване, положив голову на диванный валик.

-Ива-а-а-ан, - воющим голосом начала женщина, - вставай..., к тебе пришли…

Иван не открывая глаз, отмахнулся рукой.

- Иван! - позвал громко Лепешев.

Иван открыл один глаз, чмокнул губами.

-А командир.., слушай.., я че-то заболел, бюллетень брать буду, так что пока…

- Где аккумулятор новый? – спросил Лепешев.

-А это.., короче… вычти из зарплаты, я в натуре отработаю…

-А зарплаты не будет, - отрезал Лепешев и бросил на диван, под бок Ивану его трудовую книжку. Выходя, он услышал женский истерический крик.

-Паразит, навязался на мою голову!

-Подумаешь, - раздалось в ответ, - а че они, рабовладельцы что ли, вкалывать на них за гроши? Я сам себе хозяин… Лепешев плотно прикрыл входную дверь…

На следующий день к Лепешеву пришел бульдозерист Володя, с которым они нашли останки солдат.

-Послушай, Виктор… Николаевич, - сказал Володя, - не связывайся ты с этой пьянью. Возьми меня на работу, у меня тоже все категории есть, я тебе и на тракторе и на всех машинах управлюсь, и ремонт, если надо, сделаю.

-А твоя работа? – спросил Лепешев.

-Да какая работа, - махнул рукой Володя, - пока сам халтуру не найдешь – денег не получишь. Лучше уж у тебя – зарплата поскромнее, зато стабильнее, всех денег не заработаешь. Да и надоело на этих «новых русских» бандитов пахать, за людей нас не считают.

-А я что? – Лепешев изогнул дугой левую бровь.

-А что? – не понял Володя.

-Я – не «новый русский»?

-Что ты, - смутился Володя, - ты совсем другое дело. Ты же не воруешь…

-Ну, смотри, - сказал Лепешев, - будешь бегать туда-сюда - лучше сразу иди с миром.

Володя протянул ему руку.

-Заметано…

 

Глава 3

С тех пор и закрутилось «чертово колесо», карусель по-русски. Одни работники приходили, других приходилось увольнять или уходили «по собственному». Лепешев и сам удивлялся, почему это вдруг он не может объяснить людям обычных простых вещей: во-первых, что надо работать, а во-вторых, что работать надо хорошо. Эти вечные истины вдруг стали недоступны и непостижимы. Люди смотрели ему в глаза и искренне не понимали, чего он от них добивается. Что хочет этот человек, имеющий свое хозяйство, строящий свой дом, чего еще ему надо? Они приходят к нему в поисках хлеба насущного, он и дает им на хлеб, но чтобы получить и еще кое-что, нужно вдруг почему-то вкалывать до седьмого пота. Этого им понять никак было невозможно. Жизнь-то какая пошла – не то что раньше. Жи-ту-ха! Сплошные наслаждения – машины, квартиры, коттеджи, курорты, боулинги, блондинки, биллиардные и казино - для «аристократии». И кругом деньги, деньги, деньги – так и крутятся, так и шуршат. Вот и надо их этих денег урвать и скорее бежать получать наслаждения – пока жизнь не кончилась, а она ведь короткая, эта жизнь… И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно от мысли, что ты не догулял, не допил, не доиграл, недоразвлекался, что где-то есть не тронутые тобою женщины, что остались на Канарских островах камушки, на которые ты не успел плюнуть… Наслаждения тоже ведь просто так не даются; от них то язва, то расстройство психическое, то еще какая болезнь с неприличным названием. Наслаждения ведь всякие бывают…

Так вот и у Лепешева вроде бы все есть, и люди приходят к нему, чтобы он поделился с ними возможностью наслаждаться жизнью, а он их потеть заставляет, и руки мозолить, и ноги.

А Лепешев и вправду не мог втолковать работникам, что деньги берутся не из банков, и не с печатного двора, а растут на грядках, в теплицах. И чтобы сорвать их и рассовать по карманам, надо изрядно потрудиться. Но народ не обманешь, у него тоже глаза есть. Вон кругом сколько людей враз миллионерами сделались – бизнесменами. И ведь они навоз на себе на грядки не таскали, они, может, даже слова такого не знают. Они просто присвоили себе нефтяные и газовые скважины, сибирские леса, угольные шахты, ранее принадлежавшие бестолковому государству, которое и само не умело жить и другим не давало. И теперь живут себе припеваючи, изображая из себя шейхов и Рокфеллеров. Вот и Лепешев – непременно что-то себе присвоил, не так много, но и от него можно хоть шерсти клок. Народу же не так много надо, не бриллиантов с соболями, впрочем.., почему бы и нет?

Насилу, после многих проб и ошибок, нашел Лепешев пожилую работницу из «старых» Клавдию Филипповну. Она одна управлялась за троих, да еще на своем огороде успевала, и делала как-то все быстро, незаметно, легко, даже весело, словно играючи, с улыбкой, будто и не работала. Однако лук рос, петрушка зеленела, а укроп испускал такой дух, что начинали течь слюнки. При этом Клавдия Филипповна уважала Лепешева за хозяйское отношение к делу. И он ей, бывало, жаловался на свои неурядицы, на людей. Клавдия Филипповна сочувственно вздыхала, но чаще отмалчивалась и улыбалась загадочно. Один раз лишь сказала тихонько.

-Вы бы, Виктор, в церковь сходили, хотите, я вас с батюшкой познакомлю; отцом Тихоном.

-А ведь я знаю отца Тихона, - обрадовался чему-то Лепешев. Он помолчал, - Схожу… как-нибудь. Только…, - он прищурился и посмотрел вдаль, - только работы пока много. А потом, людей ведь так не переделаешь. Если бы все в церковь пошли да оттуда другими вышли…

-Все – это одно, - не отступалась Клавдия Филипповна, - а вы сами, и жену сводите…, а то, глядите, какие у нее фантазии всякие, ворожит все чего-то.

-Фен-шуй это называется, - засмеялся Лепешев, - восточные правила, как обустроить свою жизнь…

-А это уж как ни называй, - строго сказала Клавдия Филипповна, - а до добра не доведет, – она тут же всполошилась: - Не подумайте только, что это я вам зла желаю…

- Да что вы.., - махнул Лепешев рукой, - и в голове не было.

-Вот и правильно, - вздохнула с облегчением Клавдия Филипповна, - Дай вам Бог счастья, и супруге вашей. А только я уж по опыту знаю – ничего из этой суеты, как ее ни называй, доброго не выйдет. Это лукавый водит…

Лепешев слова Клавдии Филипповны воспринял с изрядной долей юмора, так же как и увлечения Вероники: «Одна баба в фен-шуй играет, другая вот в церковь ходит. Как всегда, одна другую критикует. Должно быть, так и надо, чтобы занять их чем-то, чтобы хоть какой-то страх знали и при деле состояли, нам, мужикам, мозги лишний раз не прокачивали… А в церковь ходить...? Так не все ли равно, как и где Богу молиться – если веришь. Вот захочу – прямо здесь на картофельном поле Ему помолюсь. Неужто не услышит?», - так рассудил Лепешев и махнул на все рукой. Но слова Клавдии Филипповны почему-то все же передал Вероники, из любопытства - посмотреть ее реакцию. Вероника выслушала внимательно, но затем снисходительно улыбнулась.

-Обычный суеверный страх – вечный спутник простых, малограмотных людей. Фен-шуй - это древняя наука. Неужели ты думаешь, что женщина, работающая на твоей «плантации», умнее китайских мудрецов? Если она такая умная, чего же она в земле ковыряется? Вот посмотри, как у тебя все замечательно идет. А это потому, что я все делаю так, как надо, чтобы денежки копились, чтобы добро не уходило, чтобы отрицательные энергии отражались, а положительные притягивались и накапливались.., - она говорила много и горячо, с глубоким убеждением, с легким лихорадочным блеском в глазах, быстро произнося малопонятные и необычные слова, словно под чью-то диктовку. Но до Лепешева почти не доходил смысл ее речи, что-то отключилось в его мозгу, какой-то центр душевной настройки. Ему очень хотелось возразить Веронике, что все далеко не так гладко и могло бы быть гораздо лучше, что напастей всяких предостаточно, и даже больше, чем следовало бы для того, что бы жизнь не казалась медом. У него было такое впечатление, что Вероника пребывает в странном сладостном заблуждении, как наркоман, принявший дозу, воспринимает все в искаженном виде, а ей кажется, что, наоборот, в истинном свете. Но Лепешев отнес это состояние на счет беременности и не стал переубеждать жену, он, как всегда, промолчал.

 

Глава 4

Лепешев притащился домой к полуночи. Он намеренно задержался на участке, чтобы не сидеть дома в одиночестве - до темноты ворочал бревна, таскал камни, пилил и колол поваленные деревья, заготавливая дрова для будущего семейного «очага». Работа должна была его отвлечь от треволнений в ожидании появления наследника, но состояние некоего обновления жизни, неотвязное ощущение того, что он с часу на час может стать отцом, все не отпускало его. И он так ухайдакался, что начало двоиться в глазах, и только когда стали сгущаться сумерки, он вспомнил, что еще ничего сегодня не ел. Несмотря на то, что пора белых ночей уже прошла и был уже июль, темнеть начинало не раньше одиннадцати часов, и теперь у Лепешева от голода живот прилипал к позвоночнику и тряслись поджилки.

Дома он влез под душ и долго настойчиво драил себя мочалкой, смывая пот и грязь, чувствуя, как тело становится легким, словно освободившимся от панциря или очистившемся от грехов.

Но едва Лепешев взялся за кастрюлю с супом, как раздался телефонный звонок. Звонила теща.

- Алле, Витя? Это Алла Сергеевна! Витя, ну наконец-то. Целый день до тебя дозвониться не могу.

-Меня дома не было, - отвечал Лепешев, чуть ворочая языком от усталости.

-Как Вероника?

-Так это.., - тут только Лепешев с ужасом вспомнил, что он не сообщил теще, что увез жену в роддом, - увезли ее это.., короче, началось у нее, начались, то есть роды.

-Это я знаю, она мне из больницы позвонила, а сейчас-то как, не знаешь? Что ж ты, за целый день не мог позвонить?

Лепешев не знал, на какой из вопросов отвечать, и ответил сразу на все:

-Да я на работе целый день.

-Труженик, - саркастически заметила теща, - мог бы ради такого случая и отложить все. Начальства, поди, над тобой нет.

-Так чего без дела сидеть, - устало отбрыкивался Лепешев, - лето-то проходит.

-Все вы, мужики, такие, - вздохнула теща. – Ты знаешь телефон роддома?

-Угу, - уже засыпая, отозвался Лепешев.

-Продиктуй-ка мне, сама все узнаю, на вас никакой надежды.

Лепешев из последних сил продиктовал теще телефон, положил трубку на рычаг и открыл кастрюлю с холодным супом. Сил уже не было. Он прямо из кастрюли, зачерпнув пару раз, половником, отхлебнул супу и уже в полном тумане сознания рухнул на кровать. Он тут же полетел в теплую мягкую темноту. Летел, летел, пока не залетел на высоченную белокаменную колокольню. Он обнаружил себя стоящим на верхней площадке, дул сильный но не холодный ветер, мимо проносились серые лохматые облака. Не успел Лепешев оглядеться и полюбоваться открывшимся видом, как над его головой затрезвонили колокола. Лепешев поднял голову и увидел звонаря в черной монашеской одежде и с белой бородой.

-Послушайте, - попытался крикнуть ему Лепешев, но вместо крика раздался только жалкий шипящий шепот, - послушайте, - повторил Лепешев, - что вы делаете? Вы же пробьете мне всю голову! – но звонарь продолжал энергично и сосредоточенно дергать натруженными жилистыми руками веревочки, привязанные к языкам колоколов. Он смотрел вдаль на восход солнца и не обращал на Лепешева никакого внимания. Лепешев попытался зажать уши и голову руками, чтобы укрыться от звона, дернулся и проснулся. Звонил телефон. Голова была тяжелой, в глазах стоял туман, тело ломило, особенно поясницу. Лепешев подполз к телефону.

-Але, Витя? - раздался бодрый голос тещи.

-А кто же еще.., - пробормотал Лепешев.

-Ну что, отец, - громыхнула теща, - поздравляю тебя с сыном.

-А че уже? – слегка удивился Лепешев, что все обошлось без его участия, - а когда же она успела?

-Да ночью, ночью, дорогой, ночью и родила.

-Не спится им, - к чему-то брякнул Лепешев.

-А ты спишь и не знаешь ничего, так все проспишь, вставай скорее, лежебока!

 

Почему Лепешев все же назвал сына Андрюшкой, он и сам не мог объяснить. Вопрос имени даже уже не обсуждался, все вроде было решено. Он поехал его регистрировать в ЗАГСе и привез свидетельство о рождении Лепешева Андрея Викторовича.

-Чего это ты вдруг? – спросила Вероника, посмотрев в документ.

Лепешев, краснея, пожал плечами:

- А чего? Не нравится?

Вероника чуть задумалась, видно пробуя имя на вкус, сочетая его с фамилий и отчеством.

-Хорошее имя, - сказала она, наконец.

Лепешев облегченно вздохнул:

-И мне тоже так кажется. Честно говоря, и сам не знаю, откуда оно взялось, будто шепнул кто-то. Я только рот раскрыл, а оно само произнеслось, так и записали.

-Молодец, - похвалила Вероника, - хорошее имя придумал.

 

Андрюшка родился здоровеньким и жизнеспособным. Почти до года он только ел да спал, набирая вес и силу. Лишний раз и не крикнет, только перед тем как пеленки испачкать, обязательно покряхтит, поерзает, рожицы построит, так что с трех месяцев удавалось уже его над горшком подержать и одежки чистыми оставить. Словом, жить бы да радоваться…

Только с некоторых пор поселилась в доме Лепешевых тоска. В начале с рождением сына у них поселилась теща, притащив за собой тестя. И это бы ничего, Веронике легче с хозяйством управляться, успевает поспать. Но только все как-то вдруг изменилось не по-хорошему. Сперва Лепешев сразу и не понял, что же поменялось. По-прежнему ужин на столе вечером. Но только со временем заметил Лепешев, что вроде как перестал существовать для Вероники. Они с Аллой Сергеевной по уши заняты были Андрюшкой, а Лепешев - старший жил вроде сам по себе. И не в том дело, что никто не поинтересуется, поел ли он, здоров ли, все ли пуговицы на его одежде, не рваные ли носки? Это все бы ничего, Лепешев с детства приучен был к самостоятельности, но он вообще стал чувствовать себя лишним что ли, при этом все делающим не так и не то и шагу ступить не умеющим. И почему-то вдруг встал остро вопрос о деньгах, почему-то их стало нужно непомерно больше, хотя Андрюшка еще никаких потребностей не высказывал, а то, что требовалось для его жизнедеятельности – все имелось. Но планы, выстраиваемые Вероникой и Аллой Сергеевной, требовали для своего воплощения сверхфинансов, и за Лепешевым закрепилась устойчивая репутация плохого добытчика. Алла Сергеевна делала все по фен-шуй так же педантично, как преподавала в школе химию. Ее фанатичность в этом деле была непревзойденной – нельзя было ни ступить, ни кашлянуть без тещиного пояснения, как ко всему этому относится великий Фен-шуй. «Вот откуда зараза идет», - думал обреченно Лепешев, и отношение его к теще от этого еще больше усугублялось.

Тесть Лепешева Павел Петрович – пенсионер, бывший передовой рабочий-мастер с Кировского завода, с женщинами спорить не любил, и не потому, что побаивался, нет, он вполне мог стукнуть, если надо, кулаком по столу. А просто по опыту знал, что с этим племенем лучше не связываться – здоровее будешь. Он тихонько уходил курить на лестницу, с удовольствием ходил в магазин, лишь бы подальше от домашней сутолоки и иногда, когда женщины укладывали Андрюшку спать, подмигивая и качая головой, зазывал Лепешева на кухню втихаря «съесть мерзавчика», то есть выпить чекушку водки. Лепешев без труда догадывался, что чаще всего Павел Петрович «кушал» в одиночку, и потому, сочувствуя ему и понимая, охотно соглашался разделить с ним «вечернюю трапезу». Грустно это все. И вроде грустить не с чего, вроде все в порядке, а грустно.

И Веронике вдруг стало не по себе, все чего-то не хватало, то воздуха и света, то солнца и пространства, какие-то мечты у нее возникали, непонятно на чем основанные, куда-то тянуло ее, какой-то жизни другой хотелось, необычной. И Лепешеву в силу этих причин сделалось все ненужным; и работа, и вся жизнь казалась если и не бессмысленной, то, по крайней мере, нелепой. Все теряло новизну, смысл и целесообразность. Не было полета и вдохновения, радости грядущих перемен, а только томление духа и беспросветная серая скука. А от чего все это – никто не знал, и сам Лепешев не понимал.

К зиме Лепешев построил собственную маленькую котельную, где и кочегарил до утра, отапливая теплицы, пока Клавдия Филипповна управлялась в них, продолжая поставлять для рынка зелень, которую Лепешев утром отвозил на рынок.

Да и зима в этот раз выдалась вовсе несерьезная, вроде и снегу нападало, а под Новый год все одно дождь пошел. «Ну уж коли и в природе не заладилось, - думал Лепешев, обсушивая возле котла мокрый паривший ватник, - так уж и удивляться нечему, что вся жизнь – шиворот-навыворот».

- Вы, Виктор Николаевич, какой-то не такой стали, - говорила ему Клавдия Филипповна, - сам не свой ходите, не заболели, часом?

-Нет, - отвечал Лепешев, поеживаясь, - это у меня так, зимняя спячка, к весне очнусь…

Он и вправду не заметил, как прошла зима, словно действительно проспал все время. И с наступлением весенних дней начал оживать, появился интерес к жизни, заблестели глаза, особенно, когда день выдавался солнечный. Лепешев больше проводил времени на ферме и к лету вовсе переселился туда, вздохнув облегченно.

Но весенняя погода принесла не только радости, но и нежданную печаль - захворал Андрюшка. Он к тому времени уже совсем большой стал, начал, кроме материнского молока, и другую пищу принимать, но переход на взрослую еду сказался на нем какой-то хворью, не то диатезом, не то аллергией, словом, не пошла она впрок, к тому же отразилось все осложнениями в виде астматических приступов. Лепешев, чувствуя улучшение собственного самочувствия на природе, с наступлением теплых дней перевез Веронику и Андрюшку на ферму в недостроенный дом. Но необходимое уже было: крыша, стены, пол и печка – в качестве летней дачи вполне подходяще. Лепешев покупал в поселке у хозяев натуральное коровье молоко для сына и на воздухе, на свежем домашнем молоке Андрюшке и вправду полегчало, хворь отпустила его, он посвежел, порозовел и бегал с удовольствием по участку с утра до вечера с маленьким пластмассовым ведерочком и совочком или ковырялся в строительном песке.

Улучшилось настроение и у Вероники, она занялась устройством дома по фен-шуй.

- Ну вот, - говорила она уверенно и с долей сарказма, - все это экология влияет и неправильная организация быта. Андрюша и сам поправился без всякого крещения. И вообще, все это «бабушкины» методы – креститься, в церковь ходить, Бога бояться… - глупость все, пережиток. Все надо делать по науке…

Она почему-то сразу невзлюбила Клавдию Филипповну и не упускала случая поиронизировать по поводу веры в Бога. Клавдия Филипповна не отвечала на ее колкости, она даже не обижалась, а лицо ее становилось только радостнее и яснее, и смотрела она на Веронику так же, как сама Вероника на делающего глупости несмышленого Андрюшку.

Самоуверенность у Вероники прошла к осени, когда Андрюшка снова заболел, а Лепешев был занят уборкой картофеля, которым он засеял большинство очищенной от растительности, земли, к зиме Лепешев, кроме теплиц, построил ангар, где организовал производство деревянной кухонной мебели и различной утвари – чего в то время ощущалась всеобщая нехватка. Он приютил у себя оказавшуюся не у дел бригаду столяров-краснодеревщиков – специалистов старой школы. Словом, он занят был хозяйством по самые уши, а Веронике больше приходилось справляться одной. Алле Сергеевне – женщине сугубо городской - условия деревенской жизни казались возвратом к сермяжно-лапотной России прошлого века, и поэтому она, прихватив мужа, ретировалась в городскую квартиру.

Лекарства Андрюшке помогали слабо, они только снимали приступы удушья, но окончательного выздоровления не приносили. Советы врачей – поддерживать чистоту, давать только натуральные продукты, не держать в комнате, где был ребенок, ковров и книг и прочие - поначалу тщательно исполняемые Вероникой, тоже большого эффекта не давали. И у Вероники, в конце концов, опустились руки. В первое время она все больше сидела у кроватки ребенка, уставившись бездумным взглядом в телевизор, который работал теперь с утра до вечера, и смотрела мексиканские и бразильские сериалы. Но потом ее охватила исступленная безумная активность, и она снова бросилась с остервенением осваивать фен-шуй. Вероника завешала весь дом колокольчиками, дырявыми монетками на красных ленточках, блестящими отражателями, ширмочками, драконами всех мастей и форм и даже самостоятельно повесила снаружи на углах дома параболические зеркала – для отражения отрицательных энергий.

Если Лепешев задерживался на работе, Вероника теперь долго не ложилась или ложилась спать со светом – она стала бояться темноты. Андрюшка от этого спал плохо, часто просыпался и днем бывал вялый и сонный. А еще Лепешев заметил, что Вероника совсем не ест хлеб, оправдывая это диетой, но часто смахивает со стола несуществующие крошки или отгоняет воображаемых мух, что особенно странно было с наступлением холодов, когда все мухи уже погрузились в анабиоз – зимнюю спячку. А еще иногда Вероника начинала коситься в сторону и вдруг резко оборачивалась и, пристально приглядевшись, с облегчением говорила:

-Фу ты, показалось, что таракан ползет по стене, - или, - фу ты, думала мышь бежит.

При этом Лепешев точно знал, что ни мышей, ни тараканов у них пока не было. Все это было очень непонятно и странно и весьма настораживало.

 

Глава 5

Лепешев проехал указатель «Ялуторовск», означающий начало населенного пункта, сбросил скорость до шестидесяти, потом до сорока километров, направляясь к центру города. Найти в областном городе центральную улицу и площадь с административным зданием не составляет труда - по ровным рядам деревьев, по подстриженным кустам вдоль дороги, по домам старой застройки и по стандартному зданию с колоннами и памятником Ленину перед ним.

Рабочий сибирский городок кипел работой. Люди привычно делали свое дело так, словно бы ничего особенного не произошло. Словно по-прежнему во главе всех дел стояла коммунистическая партия – наш рулевой. Правда, попадались уже иномарки, но по-прежнему, не спеша проезжали мимо пыльные камазы, зилы и газики, мотоциклы с колясками, которые в столичных городах днем с огнем не сыщешь, погружая Лепешева в атмосферу развитого социализма семидесятых годов и унося мысленно лет на двадцать назад.

Вначале Лепешев отыскал военкомат. Там в архивном отделе он подробно рассказал, как они с майором Мостовым из Ленинградской области посылали два года назад запрос на рядового Павлова Николая Гавриловича, призванного в одна тысяча девятьсот сорок первом году из города Ялуторовска и погибшего в том же году на ленинградском фронте. К удивлению Лепешева, в военкомате этот случай помнили прекрасно, нечасто такое случается. Ему рассказали, как они с чувством глубокой ответственности почтения к памяти погибшего солдата отыскали на него документы.

-Рядовой Павлов жил вот по этому адресу, - сказала ему женщина-прапорщик – служащая в архиве, - отсюда он и призывался.

-Может быть, кто из родственников остался? – с надеждой спросил Лепешев.

-Может быть. Только дома того давно нет, его снесли где-то в шестидесятых годах.

-А как же быть… Понимаете, - объяснил Лепешев, - я проездом в вашем городе, у меня всего несколько часов.

-Я понимаю, - с участием отозвалась архивистка, - мы и тогда это дело так не оставили и сделали запрос в городской архив.

-И что? – с интересом спросил Лепешев.

-Нам ответили, что до сорок третьего года, если я не ошибаюсь, здесь проживала его жена, кажется, Мария Павлова с дочерью. Но потом они уехали. А вот куда – об этом сведений нет или они не сохранились…

Лепешев поблагодарил за оказанную помощь и быстро вышел. Его миссия была окончена – так он считал. Здесь ниточка обрывалась. Третьей фотографии на обелиске, фотографии рядового Николая Павлова – появиться было не суждено. Больше времени на поиск у него не было. Теперь это дело с поиском родственников погибшего солдата – для него не имело значения. Жизнь продолжалась, и ему надо было спешить, он и так потерял почти два часа. А дома без присмотра оставалась Вероника, которая в последнее время совсем вела себя странно, и больной двухлетний сынишка. Правда, Лепешев, уезжая, попросил Клавдию Филипповну приглядывать за ними, но беда в том, что Вероника уже почти ненавидела Клавдию Филипповну, а за что - непонятно и очень для самого Лепешева удивительно. Впрочем, в случае чего Клавдия Филипповна могла хоть скорую вызвать. Но только и это не все. Где-то в апреле, за месяц до отъезда Лепешева, снова появился Аркаша Семенихин… Лепешев уже про него и забыл, да видно рано. Перед этим накануне ему неожиданно позвонила Лилька Петракова, и у них состоялся такой разговор:

-Лепешев, - необычно официально начала Лилька, - мне нужно тебе кое-что сообщить.

-Чего еще? – удивился Лепешев.

-Это важно для тебя, - настаивала Лилька.

-Ладно, - пожал плечами Лепешев, - я с утра еду в город, давай встретимся где-нибудь.

-Только жене своей полудурочной не говори, а то в этот раз она меня зарежет, - предупредила Лилька.

-В общем-то, я и обидеться могу, - заявил на это Лепешев, - это же моя жена, и я - её люблю.

- Лепешев! – со смехом возмутилась Лилька. – Да ты просто неблагодарный поросёнок, дремучий таёжный абориген, снежный человек-неандерталец, доживший до двадцать первого века. Я о нём заботу проявляю, а он - хвост кольцом и уши к голове.

-Ишь ты, - уныло сделал комплимент Лепешев. - Никогда не слышал такой изящной, изощрённой ругани! А чего это ты мне помогать взялась?

-«Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой».

-М-м! – Лепешев изумился, - Ты никак от Ветхого Завета перешла к Новому, у? Это очень важный шаг. Именно это сделало из иудеев христиан…

-Короче, Лепешев, - перебила его Лилька, - кто Ветхий Завет помянет, тому – «око за око» и глаз – вон.

-Ладно, - согласился Лепешев. - Сдаюсь пред немыслимой эрудицией. Но говорить гадости про Веронику…

-Извини…, - снова, видно, торопясь, перебила его Лилька.

-Замётано, - подытожил Лепешев.

 

Они стояли на Невском проспекте напротив здания банка, возле «каблучка» марки ИЖ, на котором Лепешев привез на рынок укроп и петрушку. Лилька - в деловом костюме банковского работника, Лепешев - в синей хлопчатобумажной робе.

-Послушай, Лепешев, - говорила Лилька, продолжая обращаться к нему по фамилии, - к тебе на днях должны приехать…

-Кто? – прямо спросил Лепешев.

-Ну кто, кто! За деньгами, не знаешь кто, что ли!

-Опять Семенихин?

-Не исключено, - уклончиво ответила Лилька.

-А ты не знаешь? - зло усмехнулся Лепешев.

-Я тебе уже все сказала.

Лепешев помолчал, потер запачканные землей руки, внимательно посмотрел Лильке в глаза, опять помолчал.

-А откуда ты знаешь?

-Неважно, - явно нервничая, ответила Лилька.

-Значит, я прав был тогда насчет кредита, - опять усмехнулся Лепешев, в упор глядя на опустившую глаза Лильку.

-Я тебе и так много сказала, - быстро ответила она, - мне пора, пока.

-Спасибо за заботу, - крикнул ей Лепешев вдогонку, обратив на себя внимание спешащих с деловым видом пешеходов. – Уважаемый Палач лично выразил соболезнования вдове казненного, - ворчал Лепешев, усаживаясь за руль «каблучка».

 

Аркаша Семенихин возник посреди рабочего дня. Изрядно поправившийся, вылез неохотно из новой восьмерки и неспешно вразвалочку подошел к Лепешеву. Виктору даже показалось, что Семенихин вроде как смущен. Он поздоровался. Поздоровался и Лепешев, но не как со старым приятелем, а прохладно, официально, сухо. Семенихин сразу почуял отношение к себе и смутился еще больше.

-Трудишься? – спросил он, явно для порядка.

-Как видишь, - ответил Лепешев, отирая пот со лба. – Чем обязан?

Это лепешевское «чем обязан» сразу определило их положение в жизни, как властная команда «сидеть», обращенная к собаке, определяет ее статус и заставляет подчиниться.

- Короче, - сказал, раздражаясь, Семенихин, - времена поменялись. Теперь у нас хозяин новый, – он так и сказал «хозяин». – Теперь я, в натуре, уже ничего не могу для тебя сделать, сам птица подневольная – не как раньше. Короче, там, - он поднял глаза к небу, - считают, что тебе пора делиться. И тут уже, братан, ничего не поделаешь.

-Ну что же теперь.., братан-птица? - криво усмехнулся Лепешев.

-А так, что я приехал к тебе чисто по своей инициативе – предупредить. В конце мая жди гостей – будем толковать, «шинкуй капусту», башлять придется…

 

Глава 6

Вот поэтому и торопился теперь Лепешев до ночи попасть в Омск, чтобы больше не ночевать в степи и не терять времени. А еще хотелось родителей увидеть. Мало ли чего ждет впереди… Чувствовал он, что надвигаются серьезные испытания…

Лепешев безжалостно давил ногой педаль акселератора, выжимая из старенького, но довольно мощного двигателя последние лошадиные силы. На удивление, в отличие от европейской части России, дороги здесь были хотя и неширокие, но ровные. Эти трассы в свое время проложили еще для освоения целинных земель. По ним должны были двигаться караваны грузовиков с целинным хлебом. И дороги укладывали на твердое основание – плотно утрамбованный щебень или битый кирпич, они имели откосы и дренажные канавы, укрепленные лесополосой. Машин же здесь было мало, лишь изредка проносилась встречная «фура». Сиротливо попадались указатели с названием деревень, самих деревень было почти не видно, только иногда метров в пятистах от дороги виднелись фермы или сгрудившиеся посреди степи домики населенных пунктов. От яркого теплого солнца пускали «зайчиков» белесые озера с пологими, нередко заболоченными, поросшими камышом берегами. И как девичьи хороводы, постоянно то ближе, то дальше, возникали в степи березовые колки. Степной воздух еще нес прохладу и свежесть, но уже чувствовалось, что еще чуть-чуть пригреет жаркое степное солнце - и дунет изнуряющий суховей.

На протяжении семисот километров всего два раза попались посты ДПС и один раз, на крутом повороте, за мостом через балочку, притаился инспектор с радаром. Из-за того, что дороги были почти прямые, местность ровная и просматривалась далеко вперед, встречные водители начали мигать фарами, предупреждая о «засаде» километров за пять.

Было уже далеко за полночь, когда посреди непроглядного степного мрака очередью трассирующих пуль вспыхнула цепочка пригородных огней. Въехав на высокий окружной мост, Лепешев ощутил, как тьма поблекла и внизу заблестел широким плоским телом Иртыш – что в переводе с тюркского означает «землерой» или «несущий песок». Лепешеву показалось, что даже ночью с высоты моста он различает белый цвет некогда чистой, вкусной иртышской воды. Он сразу же вспомнил, как в детстве на рыбалке пил воду прямо из реки, зачерпнув эмалированной кружкой, зайдя подальше в воду или с деревянной лодки, отплывшей далеко от берега. Он даже ощутил рукой, удерживающей руль, как когда-то, упругое мощное течение Иртыша. Если воду из реки зачерпывали ведром, она отстаивалась, песок оседал на дно, и вода становилась голубовато-прозрачной. В последний раз, когда Лепешев, еще будучи студентом, ездил с отцом на рыбалку, они уже брали питьевую воду с собой в канистре. Иртышская вода стала мутной… «Интересно, - подумал Лепешев, - есть ли теперь в Иртыше стерлядь?». Он тут же вспомнил необычные вкусовые качества этой деликатесной сибирской рыбы. В стерляжьей ухе непременно плавают желтые пятна рыбьего жира, совсем не того противного, что дают детям в детском саду, а очень даже вкусного. И мякоть стерляди совсем без костей, только приятно хрустящие на зубах мягкие хрящички, а рыба так и тает во рту… «Наличие рыб ценных пород – и есть доказательство существования Бога, - неожиданно для себя подумал Лепешев. - Конечно, - продолжил он антиматериалистические рассуждения, - если бы Бога не было – вся рыба – вследствие эволюции, была бы одинакова по вкусу. Одинаково невкусна или одинаково восхитительна. А так существуют сорные породы, кормовые, промысловые и деликатесные, или, как говорили раньше – царские. Кто-то же это создал и кто-то же следит за ассортиментом…». Тут он поймал себя на мысли, что рассуждает не свойственным для него образом, и переключил сознание на дорогу, до этого он вел машину автоматически.

К прибытию Лепешева родной город подготовил ему торжественную встречу. Прежнего рабочего города с провинциальным налетом как не бывало. Ютившиеся к центру деревянные кварталы – сильно напоминающие деревенские улицы - снесли и на их месте воздвигались современные здания претенциозной архитектуры. Как ни странно, они показались Лепешеву уместными – солидно, но не громоздко. Вполне со вкусом, не наблюдалось типичного излишнего провинциального «блеска» вроде блестящих тренировочных штанов. А через омские реки перекинулись новые широкие мосты, и даже через узенькую Омь – в честь которой назван город, в том месте, где был деревянный мост, именуемый в народе «Горбатый» и имеющий ограничение для движения грузового транспорта, раскинулся мостище с автомобильным движением в шесть полос.

Лепешев невольно улыбнулся, вспомнив аббревиатуру, трансформированную местными жителями из названия Омск – О тдаленное М есто С сылки К аторжников. В такой расшифровке имелась немалая доля истины. Еще в девятнадцатом веке, на месте омской крепости, служившей когда-то для обороны покоренных сибирских земель от кочевников, возник знаменитый сибирский острог, который видел на своем веку немало известных и даже знаменитых людей. Здесь обретал свое истинное христианское мировоззрение писатель Федор Михайлович Достоевский, а затем герой его романа «Преступление и наказание» - Родион Романович Раскольников сиживал со своей невестой Соней Мармеладовой где-то тут на берегу Иртыша. И надо заметить, что тема омского острога остается актуальной по сей день.

 

Несмотря на поздний час, Лепешева ждали. Он увидел свет в с детства знакомых окнах второго этажа. Старый район пятиэтажных панельных «хрущевок» считался во времена своего возведения фешенебельным элитным рабочим поселком, названным именем героя Советского Союза летчика-аса Валерия Чкалова, а на языке местной шпаны переименованного в Чикаго. Что общего у рабочего района со знаменитым летчиком – будет пояснено чуть позже.

Перемены в жизни страны не замедлили сказаться и в быту – вместо деревянной филенчатой двери, которую можно было, поднатужившись, вышибить с разбегу плечом, вход в квартиру преграждала массивная стальная листопрокатная конструкция, для демонтажа которой понадобились бы специальный инструмент или небольшое взрывное устройство. «Когда-то дверь на день вообще не запиралась на замок», - успел подумать Лепешев, нажимая кнопку звонка. Открыли дверь тоже не сразу. Предварительно нарочито грубый мужской бас поинтересовался - кого это принесло в такой поздний час.

- Чего это у вас дверь, как в банке? – спросил Лепешев, обнимая отца. Тот коротко вздохнул.

- Такие, Вить, времена пошли…

Мать вроде стала меньше ростом. Обняв ее, Лепешев почувствовал, что она еще и как будто «усохла», похудела.

- Что-то вы будто уменьшились, - не удержался Лепешев, - постарели, что ли?

- Так это ты еще на гору, - рассудительно сказал отец, - а мы уже под горку идем… А я тебя еще часа три назад ждал, - сказал отец, когда Лепешев, вымывшись под душем, присаживался к столу, на котором уже стояла бутылка водки и миска с горячими пельменями, салат из зелени с яйцом и майонезом и блюдо с кусочками жареного сазана.

- Задержался немного, - сказал Лепешев, улыбаясь, ощущая привычную атмосферу родного дома. Родители на пенсии «вылизали» маленькую двухкомнатную квартирку, как заботливая кошка котенка, и теперь она сияла (иначе не скажешь) новыми обоями, белым потолком, кафелем в ванной и на кухне. И кругом чистые шторочки, занавесочки, накидушки, салфетки, нигде ни пылинки – хоть на шкаф полезай. У Лепешева даже защемило сердце – так захотелось снова стать маленьким и остаться здесь навсегда. Такого уюта он даже в детстве не помнит, поскольку мать и отец работали целыми днями и даже ночами, нередко и без выходных…

-Сломался, что ли, по дороге? – спросил отец.

-Нет…, пришлось немного крюк дать, заехать в один городок по пути…

Отец уже деловито разливал водку.

- Тут у нас уже?

-В Тюменской области, в Ялуторовск…

Мать, собиравшая на стол и вроде не участвующая в разговоре, мимоходом оживилась.

-У, в Ялуторовск!

-А ты знаешь такой город? – удивился Лепешев.

-Так я родом оттуда!

-Надо же, - еще больше удивился Лепешев, - а я и не знал, даже названия такого не слышал.

-Просто ты не придавал этому значения, - прервал его отец, - давай за твой приезд.

Они чокнулись, выпили. Мать на ходу чуть пригубила из своей стопки и убежала на кухню.

-А что за дело-то в Ялуторовске, если не секрет? - спросил отец, закусывая и внимательно ожидая ответа.

Лепешев вкратце рассказал.

- Рядовой Павлов, говоришь, - повторил отец, - на какой улице, говоришь, жил?

Лепешев недоуменно пожал плечами, повторил название улицы в Ялуторовске. Он устал после восемнадцати часов, проведенных за рулем в этот день. После первой же рюмки его повело, стало тепло и хорошо. Да и кому в родном доме плохо? Отец зачем-то ушел на кухню. Через некоторое время быстро пробежала мать в соседнюю комнату. Снова вошел отец.

-Так, так, - повторил он, словно разговор не прерывался. – Считай, попал в самую точку.

-То есть? - спросил Лепешев заплетающимся языком. В это время вошла мать, слегка бледная и странно улыбающаяся. Она положила на стол семейный альбом, обтянутый сиреневым изрядно вытершимся плюшем, и встала, прикрыв рот передником. Отец неторопливо взял альбом, открыл, перевернул несколько страниц, нашел нужную фотографию и, повернув, пододвинул альбом Лепешеву.

- Ну, вот тебе, Витя, твой рядовой Павлов.

Лепешев ошалело взглянул в альбом и увидел знакомую с детства довоенную фотографию деда – отца матери. Молодого улыбающегося паренька в пиджаке, с воротником рубашки на выпуск, с лихо зачесанной назад густой шевелюрой. Лепешев начал быстро трезветь.

- Так это же дед, - сказал он, недоуменно глядя то на мать, то на отца.

-Ну да, - подтвердил отец.

-Дедушка твой, - подтвердила мать, - Николай Гаврилович Павлов, пропавший без вести в сорок первом году. Мне тогда всего три года исполнилось. Мы с мамой так и не дождались от него писем. В Ялуторовске маме было меня не прокормить – она работала в библиотеке. А кто в войну пойдет в библиотеку? Мужчин, почитай, всех забрали на фронт, женщины сутками с работы не уходили, бывало, и за детьми присмотреть некому… Вот мама и перебралась со мной в Омск на оборонный завод – делать самолеты, тут ей хотя бы рабочую карточку выдали и с продуктами было получше, все-таки продукция для фронта важная – самолеты.

- Как же это я не знал-то? – растерянно сказал окончательно протрезвевший Лепешев.

- Да рассказывала я тебе, забыл ты просто, - сказала мать немного грустно, но с улыбкой. - Это же я вышла замуж вот за папу и стала Лепешева, а до этого была Павлова, Павлова Елизавета Николаевна… Мне понравилось-то, что вот он тоже Николай, как папа мой. Отца-то ведь я почти не помню…

-Как же я…, как же я не подумал-то, - все еще не веря, пробормотал Лепешев. - Я же значения не придал, что и фамилия такая же, а про то, что ты из Ялуторовска, я и вовсе не помню…

- А сейчас все так, - философски заметил отец, разливая по второй, - сейчас все не имеет значения – все, что раньше было. Всю Европу от фашиста освободили – а-а, чего там, - он махнул рукой, – гори оно огнем. Войска из Германии нынче выводили – словно драпали, как будто пинка под зад получили. Все побросали, как французы на реке Березине. Будто не свое, своими руками построенное. Бросили и ушли… А мы за это самое тридцать миллионов жизней заплатили, - отец не торопясь, выпил водку, подцепил на вилку кусок жареного сазана, пожевал. - Первыми космонавта в космос запустили – кому оно надо, сорок лет американцев по рукам били, чтобы не совали их, куда не следует – ничто. Теперь все ничто, все, что мы строили – все пшик…

Лепешев проглотил водку, как компот, и даже забыл закусить.

- Тут ведь у нас и Туполев работал и Сергей Павлович, - рассказывала мать, присев к столу и вспоминая военное детство.

- Какой Сергей Павлович? – не понял Лепешев.

-Королев, который Гагарина в космос запустил, - пояснила мать, - неужто и про это не знаешь? – удивилась мать.

-Знаю, - с готовностью ответил Лепешев, - про Гагарина знаю.

- Я про Королева, - пояснила мать.

-И про Королева..., - неуверенно подтвердил Лепешев.

-Туполев тут с сорок второго года свои штурмовики делал, - пояснил отец, вмешиваясь в разговор. – Хорошие машины, новые, современные. У нас таких и не было тогда. Но Сталин дал приказ опять выпускать истребители, истребителей ему не хватало… 2

-Вот мама на завод и устроилась – самолеты собирать, – опять продолжала мать. Там, где проспект теперь - была взлетная полоса, и самолеты прямо с завода из проходной разгонялись и летели на фронт, - она промокнула глаза передником. – Да мы тогда и не знали, конечно, ни про Туполева, а про Королева узнали – кто такой - только после его смерти… Вначале они зеками были, потом Королева засекретили. А уж после войны маме предложили работать в паспортном столе - как образованной. Тогда им еще форму выдавали милицейскую, с погонами… Потом форму отменили…

- Ты, Витя, вот чего скажи, - продолжал отец, - вот мы все не так, дескать, делали, не то. А теперь - то?

-Ну, - пожал плечами Лепешев, - много чего еще переделать нужно, а кое-чего и заново сделать…

- Оно понятно, - с усмешкой сказал отец. – Но вот я тридцать пять лет на заводе, в литейном цеху, лопатки для самолетных турбин закалял. Что, при новой власти самолеты не нужны что ли?

- Как не нужны, нужны – подтвердил Лепешев.

-И я думаю, что нужны, а зачем тогда все развалили, завод закрыли? Ладно – вот я пенсионер, мне все равно теперь, а люди без работы остались, и производство какое прахом пошло, столько лет налаживали, с самой войны, из-под бомбежки оборудование вывозили и здесь, в Сибири, в голом поле начинали…, а сроки жесткие были – через месяц выдай первый двигатель! - отец махнул рукой и сказал назидательно, но спокойно и не повышая голоса, - а и мне тоже не все равно… Я, между прочим, зачем-то тридцать пять лет работал, опыт накапливал, передавал его. На двигателях с моими лопатками самолеты летали, людей перевозили, грузы. Что же, я себе под старость лет даже на похороны не заработал? Все, что на книжке было – теперь даже на курево не хватит. А разве я украл эти деньги? Я их горбом своим заработал, руками вот этими, – Лепешев не знал, что ответить. Он и сам был не очень доволен тем, что происходит. Когда начиналась вся эта перестройка, думалось, что вот, сейчас все начнется: культура выйдет из-под гнета, из-под цензуры. Выйдут из подполья барды-шестидесятники, рок-музыканты начнут открыто петь во все горло о наших недостатках – всю правду, возвратятся на Родину изгнанные поэты и писатели-диссиденты, художники, скульпторы. Произойдет грандиозный подъем духовности, небывалый расцвет культуры, демографический взрыв, научно-технические чудеса… А все заполонила уголовно-блатная идеология, бандитская культура – если возможно вообще подобное словосочетание. Культ наживы. Человек человеку даже и не волк. Волк – это бы еще ничего, волки хотя бы для охоты в стаи собираются. А тут каждый друг другу лютый враг. И столько в каждом ненависти к другому, презрения сколько, словно одного мать родила, а другой, как жук, из навоза вылез. А где же те, кого Господь создал – по образу своему и подобию?

Если раньше многое было недоступно - плохо, то теперь стало возможным все купить и продать, даже то, что раньше, казалось, не подлежит торговле. То, что деньги станут мерилом всего, в том числе и таланта, и культуры, и духовности, лет десять назад Лепешеву даже присниться не могло. Человек измеряется количеством денег! А что там внутри у него – никого не интересует. Лучше даже - чтобы ничего. А половые извращения объявлены новой культурой – это и теперь не укладывалось в голове, и вряд ли уложится. Отец между тем продолжал: - Вот ругают Сталина… Расстреливал людей…, - отец согласно махнул головой, - Расстреливал, а в каком виде он страну принял? Голод, холод, нищета, разруха, бандитизм. Допустим, Жуков выиграл войну, а кто ему эту победу обеспечил? Что он – голыми руками немца бил? Вот ты думаешь - это вы сейчас перестройку эту затеяли? Тоже новость… Это лысый этот кукурузник еще устроил. С него ведь все началось. Он ввел моду ругать власть, он всех и распустил. До него и в голову никому не приходило, что власть ругать можно. Это только свинья гадит в то корыто, из которого ест. А ты будь доволен тем, что имеешь. Нам ведь эту власть не дядя дал – сами создали. Кто его за язык тянул? Обличил культ личности! А кому легче стало? Что, от этого у рабочего пайка увеличилась? Перестали страну трясти и народ дергать – вот мы потихоньку и выползли да оклемались. Его самого же, как поганого кота, и выкинули. Дали они свободу… А кому? Крестьянину? Что, в деревне труд легче стал или кусок пожирнее? Крестьянин всегда по уши в навозе, а за труд ему трудодни, а что, их на хлеб, что ли, намажешь… Свобода только для болтунов была. Этим только подай. Прохихикали страну. Зато с тех пор и пошли плодиться: один - напишет чего-нибудь – своих же грязью польет, другой - самолет в Японию угонит, а эти - просто Родину на куски рвут и торгуют, в Америку бегут. Борцы за свободу… А раньше бы знаешь как их всех назвали? Предатели! И как с предателями бы поступили, и народ бы одобрил. А знаешь почему? Потому, что - либо ты за Родину, либо ты против, а посерединке не бывает, не бывает такой демократии, чтобы и вашим и нашим. Если ты своей Родине вред наносишь – значит, предатель. Свобода эта вот чем обернулась - одним все, а другие зубы на полку, подыхай под забором. До пенсии доработал и скорее в гроб, нечего место занимать. Демократия – это когда у тебя Родина есть и ты для нее все, если понадобится и жизнь отдашь. А когда у человека вместо всего этого брюхо отросло да карман пошире, тогда о какой демократии ни толкуй, стране конец. Враз все разворуют, даже детям не останется… На Даманском острове один сержант со взводом солдат, вооруженных автоматами, китайцам отпор дали, а теперь в Чечне генералы командовали – танки современные – таких нигде в мире нет, все пожгли, пацанов желторотых под огонь, на смерть послали. Совести ни у кого не стало – вот и вся перестройка, и вся демократия…

 

Спать улеглись уже под утро, наговорившись за все годы разлуки. Спал Лепешев тяжело и тревожно. Все снились ему большие мохнатые пауки, которые гладили его своими волосатыми лапками. Проснулся он, когда солнце уже припекало – ближе к полудню. Отец, откашливаясь, курил на кухне. Он с утра уже сбегал на рынок, и теперь что-то готовил, какой-то кулинарный сюрприз.

Лепешев взял фотографию деда и пошел в фотоателье. На обратном пути он остановился возле пятиэтажного кирпичного дома, стоявшего вдоль проспекта. На стене дома висела пожелтевшая мраморная табличка: «Здесь на месте проспекта, в годы Великой Отечественной войны проходила взлетная полоса, с которой улетали на фронт самолеты, сделанные на заводе в г. Омске». «Самолеты, которые собирала моя бабушка, - подумал Лепешев, - а дедушка в это время защищал Ленинград. Вот оно - какое прошлое». Лепешев вдруг ощутил всю грандиозность, всю значимость прошлых лет, вспоминать которые стало не модно, величие жизни своих предков. Но вместо великой гордости его неожиданно охватило чувство огромного стыда за то, что до сих пор все это не касалось его, не имело такого значения, которое приобрело теперь. «Столько лет жил и не знал, - думал Лепешев, - столько лет прожил зря…».

 

Глава 7

Лепешев возвращался домой другим человеком. Теперь у него был дедушка. Конечно, он и раньше был, но тогда это был абстрактный, почти мифический дедушка, когда-то пропавший без вести, о котором он почти ничего не знал. Теперь же дедушка был геройски погибший, похоронен в братской могиле, над которой стоял настоящий обелиск. А хоронил дедушку его внук – все как положено. И бабушка теперь была уже не просто баба Маша, как привык ее с детства называть Лепешев, а Мария Ивановна Павлова, работавшая в годы войны с самими Андреем Николаевичем Туполевым – генеральным авиаконструктором и Сергеем Павловичем Королевым – генеральным конструктором космических кораблей.

Лепешев время от времени посматривал на лежащий на «торпеде» завернутый в бумагу портрет деда, выполненный на эмали. Ему нравилось, что и отец и дед оба были Николаи. Лепешеву казалось, что у него стали шире плечи – такое великое и героическое прошлое досталось ему от предков и такой непомерный груз ответственности за это прошлое и за будущее страны, доставшейся ему в наследство, лег на его плечи.

О Семенихине он теперь думал, как о неком недоразумении, как о сорняке, который требуется выполоть, или как о пробравшихся в дом тараканах, которых надо взять и травануть дихлофосом. «Дед погиб, но с земли этой не сошел, - думал Лепешев, - и я ни за что не сойду, - решил он твердо. – Тридцать миллионов людей отдали за землю эту свои жизни не для того, чтобы по ней паразиты всякие ползали. Тридцать миллионов… - да ведь это только за одну войну!».

На покрытой густым слоем пыли и копоти российских дорог, раскаленной, дышащей как печка жаром, машине, въехал Лепешев на свой участок. Как пишут в книжках, зловещая тишина окружила его. Собственное хозяйство казалось вымершим и безлюдным. «Не хватает только стаи каркающих ворон и будет точно как на кладби / ще», - угрюмо, но с вызовом подумал Лепешев. Он стоял возле машины, прислушиваясь и осторожно оглядывая участок, стараясь понять, что происходит. Вдруг что-то звякнуло, похоже - дужка ведра, раздался плеск воды. Лепешев повернулся на звуки. От колодца с ведром воды шла Клавдия Филипповна. Она не сразу заметила Лепешева.

-Виктор Николаевич, - воскликнула она с явным облегчением, - слава Богу - приехали. А я вот руками воду ношу для теплиц, насос не включить – электростанция не работает, некому запустить.

-А Слава где, где мужики все?

-Столяры-то? Ушли все. – Клавдия Филипповна подошла ближе, поставила ведро и заговорила быстро полушепотом. - Нехорошее что-то затевается вокруг вас. Плотникам кто-то что-то сказал – то ли напугали их, то ли сказали, будто хозяйства вашего больше не будет…

-А вы чего, - зло усмехнулся Лепешев, - не ушли со всеми?

-А мне что! – просто махнула рукой Клавдия Филипповна. – Я молитовку прочла, да за работу. Дело ждать не будет. Огурцам ведь все равно, какие у нас проблемы – их поливать надо. – Она посмотрела Лепешеву в глаза и улыбнулась. - Да и мало ли кто что болтает. Всех-то слушать. Работать надо, а там, дай Бог, все и наладиться.

Лепешев хоть и был в напряженном состоянии, но отметил, что эти слова Клавдии Филипповны успокоили его почему-то, то ли правдой своей, то ли верой.

-Володя с ними ушел?

-Нет. Этот сказал, что его хоть расстреливай. Он с утра зелень повез на рынок сдавать.

- А Вероника где? – спросил Лепешев, спохватываясь. - Клавдия Филипповна закусила губу. – Что? – чуть не крикнул Лепешев. - Что случилось?

-Да дома она, дома, - успокоила его Клавдия Филипповна, - все в порядке, только водит ее…

-Как это? – не понял Лепешев.

- Да ты иди в дом-то, - сказала Клавдия Филипповна, берясь за ведро. – Иди и не беспокойся, все хорошо будет.

Лепешев пошел в дом, а она перекрестила его со спины. После чистой и светлой родительской квартирки собственный дом показался Лепешеву мрачным и угрюмым. Мало того, что утро было пасмурное, что нередко для Петербурга, еще и шторы на окнах в доме были задернуты. Лепешев первым делом стукнулся головой о латунные трубочки, висевшие у притолоки, они печально-раздражающе загудели. Ему сразу бросилось в глаза запустение: сор по углам, пыль, беспорядок. Лепешев прошел через все комнаты. В спальне, которая одновременно пока была и детской, возле окна стояла Вероника. Андрюшка сидел на кровати и, сопя, курочил пластмассовый танк. Вероника наклеивала на оконное стекло полоски блестящей фольги.

-Вероника, - позвал ее Лепешев, - чего ты это, а?

-А, Витя, - на ее губах мелькнула растерянная жалкая улыбка. Глаза ее горели странным нечеловеческим огнем, как у кошки, у которой утопили котят. Вероника заговорила быстро, с жаром, плохо проговаривая слова: - Там вот, видишь, стоит …, - она дрожащим пальцем показала в окно.

Лепешев взглянул туда, куда она показывала.

-Ну, - пожал он плечами недоуменно, - вышка с антеннами телевизионными и радио…

-По фен-шуй – это плохо, такой острый пик, от него отрицательные энергии, он влияет на Андрюшино здоровье…

-Да брось ты, - остановил ее Лепешев, - этих антенн везде полно, первый раз, что ли? Чего ты во всякую ерунду веришь?

-Это не ерунда, не ерунда, - заторопилась Вероника, - я вот три дня назад привязала к кошельку монетки на ленточках – это чтобы денег больше было, и в тот же день на дороге сто рублей нашла. Сразу, видишь, богатство пошло…

Лепешев схватил ее за плечи.

- Ты что, Вероника! Да разве от таких денег богатство бывает – от даровых? Разве счастье на дороге находят? – Он повернул ее к свету, чтобы лучше разглядеть лицо. – Что это у тебя окна-то залеплены?

-Это экран, экран, он отражает отрицательную энергию…

-А, елки-палки, - ругнулся Лепешев и с треском стал отдирать фольгу со стекла. – Где ты этого нахваталась-то. Да если бы мы всю жизнь с оглядкой жили, уже бы России не было. – Очистив окно, он сорвал с люстры колокольчики, трубочки, привязанные к кровати монетки, прошел по комнатам и раздвинул шторы. Он вернулся с ведром воды и шваброй с тряпкой. Вероника тихо сидела на полу.

- На вот, протянул он ей ведро и швабру, - наведи-ка уборку – пол вымой, вытри пыль, паутину вон из углов убери… А я скоро приду. – Выходя, он сорвал со стен и светильников оставшиеся амулеты, обереги, музыкальные шарики-монады, оторвал от углов дома параболические зеркала и зашвырнул в бурьян. Он достал из кладовки аккумуляторную дрель, сверло, биту, дюбель-винты, пошел к машине. В теплице с огурцами мелькал цветастый платок Клавдии Филипповны. Лепешев прыгнул в машину, повернул ключ. Тут же взревел не успевший остыть мотор.

 

Лепешев прикрепил портрет деда к мраморной доске на обелиске. Он вкручивал последний винт, когда услышал за спиной:

- Ангела вам в помощь…

От неожиданности Лепешев вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял священник местной Никольской церкви отец Тихон.

-А, это вы.., – Лепешев поднялся с колен. - Незаметно как возникли, будто с неба...

-Как знать…, - загадочно улыбнулся отец Тихон. – А что же это - родственники нашлись, выходит?

-Да, - подтвердил Лепешев, - нашлись. Это… мой дедушка. Я сам - не ожидал, - признался он.

Отец Тихон быстро взглянул на Лепешева, задержал взгляд, глядя прямо ему в глаза, и снова посмотрел на обелиск и перекрестился.

-Неисповедимы пути твои, Господи!

-Вот уж, что – правда, то - правда, - подтвердил Лепешев и вдруг почувствовал, как закололо в горле и защипало в носу, и из глаз выкатились слезы.

Отец Тихон осторожно взял его за локоть.

-У вас что-то не так, горе какое-то?

-Да нет, - попытался улыбнуться Лепешев, - это я так… Бабушку жалко – не дожила…

-Нет, нет, - мягко настаивал отец Тихон, - я вижу, у вас не все в порядке… в семье? - Лепешев пожал плечами. – Вам бы исповедоваться надо и причаститься. Непременно.

Лепешев опустил глаза.

-Как-нибудь…

Отец Тихон развел руками.

- Чего же откладывать? Идемте нынче же.

Лепешеву – взрослому, здоровому мужику захотелось разрыдаться, как в детстве – в голос.

-Да ведь я даже не крещеный, - выдавил он с трудом.

-Так за чем же дело встало? - удивился отец Тихон так искренне, что Лепешев и вправду не нашел, что ответить, не было причин. Отец Тихон снова ласково взял его за руку. - Пойдемте?

-Чего же пешком-то, - пожал плечами Лепешев, - машина есть…

 

Перед тем, как приступить, отец Тихон долго беседовал с Лепешевым. Они сидели в комнате для крещения, сквозь небольшое, забранное ажурной решеткой окошко, пробивался серенький день, и в помещении стоял полумрак, освещаемый светом лампадки у иконы Христа «Спаса Нерукотворного».

-Может быть, вас что-то смущает?

-Есть такое, - согласился Лепешев, - только вот как бы это сформулировать..., - Лепешев попытался собраться с мыслями, - Ну, вот сейчас идет, вроде бы, процесс возрождения национальных, исконных традиций. Только для многих это все как, ну, как декорация что ли… А для кого-то и вовсе все это не серьезно, дело, бизнес – вот главное. Богатство, комфорт, достаток – это настоящая жизнь, для которой человек создан, для получения удовольствий и наслаждения. Деньги, говорят, - это возможность самореализации как личности. Человек должен самореализоваться в жизни. А кто-то просто считает, что все это, - Лепешев обвел рукой помещение, - ну, это… не научно. Где же - правда?

- Правда - у каждого своя, - как бы соглашаясь, сказал отец Тихон. – А истина - одна нам всем дана свыше. Только не станете же вы отрицать, что все материальное временно? Все приходит и уходит. Царства, целые народы прошли и исчезли. Сама жизнь человеческая в этом мире не вечна – значит, богатство материальное для человека бесполезно, оно дается ему только во временное пользование.

-Так где же истина? - воскликнул Лепешев, подавшись вперед всем телом.

-Истина приходит к нам не из материального мира. Все материальное временно, а истина вечна. Истина не может быть временной, иначе она ложна. Поэтому истина приходит из мира духовного и находится за пределами научного метода познания. Истина постигается только через веру…

-Но почему именно православная вера ведет к истине?

-Видите ли, веру нельзя доказать научно. Доказательство веры в силе самой веры, истинность ее постигается только опытом. Православие дает путь к спасению души и жизнь вечную, но почему? Потому что Христос искупил крестными страданиями грехи всех людей и этим открыл путь к спасению души каждого. Надо только осознать свои грехи, искренне раскаяться и положить жизнь свою на исполнение заповедей, и у вас откроется духовное зрение, вы все увидите в истинном свете, потому что отец лжи – Сатана, а ложь - его орудие. Христос – это свет и истина.

-И все?

-В широком смысле – да, это все, что требуется для спасения. Но на деле - это труднейшая и величайшая задача. На пути покаяния у человека стоит громадная, трудно преодолимая преграда – гордыня. Преодолеть ее способен не каждый, но только готовый смиренно принять все. Особенно сложно людям образованным. Они склонны преувеличивать силу знаний, верить во всесильность науки. Но наука, расширяя возможности человека, только искусственно усложняет жизнь но, не облегчает ее и уж точно – не делает человека счастливым.

А обрести смирение помогает пост. Пост - это прежде всего, достойное поведение, благие поступки, благие мысли, состояние истинной любви к Богу, к ближнему, покаяние. А достичь этого помогает умеренность – в пище, в развлечениях, в плотской жизни вообще. Но пост это не печаль, это радость, но радость не телесная, не плотская, не материальная, а духовная радость. Когда плоть веселится – дух угнетен, когда плоть обуздывается – дух воспаряет. Христианин на посту так же как часовой, должен быть бдителен и не отвлекаться на суетное, он должен быть начеку, на страже, на охране своей души от соблазнов мира, от греха…

Еще до войны Андрею Николаевичу Туполеву, находящемуся в «облегченном» заключении, дали возможность привлечь к работе тех, кого он считал нужным, и он составил список из 200 человек, необходимых ему в работе. Все эти люди были за решеткой, список Туполева многих спас от урановых рудников и лесоповалов. Одним из первых в "списке Туполева" был Сергей Королев, "доходивший" в лагере. В "шараге" все знали: сделают проект (тогда работали над Ту-2) - выйдут на свободу. Позже, в годы войны, Сергей Павлович Королев работал на серийном авиазаводе, который был в эвакуации в Омске.

 

Глава 8

Вернулся Лепешев домой ближе к вечеру. Остановил машину, выключил двигатель и с минуту задумчиво посидел, не выходя из-за руля. Внезапная волна усталости накатила на него. День был на редкость напряженный и насыщенный событиями. С утра он успел пройти на машине семьсот километров – от Москвы до Петербурга, после полудня вымести из дома фен-шуй, прикрепить к монументу портрет деда и потом еще вот это… Лепешев, как бы не веря, потрогал сквозь рубашку новый латунный крестик, висевший на груди. Наяву все это было или во сне? Вот же он, висит на черном шнурочке… Значит, явь, теперь он, Лепешев - крещеный, христианин, православный. И что теперь делать, как себя вести? А… Бог его знает! Может, и ходить теперь надо как-нибудь не так, и есть, и пить, и дышать не как раньше, а как-нибудь по-особенному? Но как? «Ладно, - подумал Лепешев, - свершилось, а там разберемся».

От теплиц подошла Клавдия Филипповна.

-Твоя-то, - она кивнула на дом, - и не узнать. Вначале, как ты уехал, вышла, словно в воду опущенная, хоронят краше. А потом через час ли - больше, вдруг как соскочит, как побежит, воды наносила, все выдраила, вымыла. Мусору столько вынесла, вон куча – видишь? Это все сегодня из дому – целый самосвал.

Куча действительно была огромная. «Куба три», - профессионально определил Лепешев про себя.

– Теперь, должно, спит, умаялась, - уважительно заключила Клавдия Филипповна. - А вы где ж-то были?

- В церкви, - направляясь к дому, ответил Лепешев таким тоном, будто ходил туда каждый день.

Вероника спала глубоким сном шахтера или бурлака, отдавшего все физические силы работе. Не спавший днем, а теперь накормленный, выкупанный, переодетый в чистенькое, Андрюшка тоже посапывал в кроватке.

Скрипнула дверь, осторожно ступая, вошел Володя. Они молча обнялись.

-Я деньги принес от продажи зелени, - шепотом сказал Володя.

-Положи вот на тумбочку, - устало махнул рукой Лепешев.

Володя достал деньги, завернутые в накладную.

-Тут на бумажке весь расклад, - я только зарплату свою взял.

-Добро, спасибо тебе...

-Не за что, - сказал Володя, уходя, - «мы ж с тобой родня давно, вот какая штука…», - пропел он тихонько и, улыбаясь, вышел.

Лепешев почувствовал, что вот-вот рухнет там, где стоит. Он разделся до трусов, надел резиновые шлепанцы, взял эмалированный ковш, мыло и вышел во двор. На углу дома у водостока стояла бочка с дождевой водой. Лепешев зачерпнул нагревшейся за день воды и полил на голову и плечи, затем намылился. Из-за дома вышла Клавдия Филипповна. Она слегка растерялась, наткнувшись на намыленного Лепешева, стоящего в одних трусах, но быстро опомнилась и, вспыхнув лицом, отвернулась. Успев, однако, заметить, полыхнувший ярким пламенем в красных лучах заходящего солнца крестик…

Среди ночи Лепешев проснулся от шума. Он с трудом оторвал тяжелую голову от подушки, открыл глаза, несколько минут посидел, приходя в сознание. Андрюша жалобно стонал, Вероника, с измученным и несчастным выражением лица носила его на руках по комнате, шлепая тапками, наступая на игрушки и что-то безумно напевая, какие-то успокаивающие мантры. Но даже в полусне Лепешев почувствовал, что она находится в состоянии крайнего возбуждения.

- У Андрюши опять температура, - прохрипела Вероника, - надо вызывать скорую.

Лепешев медленно поднялся, сходил на кухню, выпил целый стакан воды. Он чувствовал в себе необычайное спокойствие. Вернувшись в комнату, он подошел к Веронике и взял у нее Андрюшку.

-Ложись, - сказал он Веронике, - я сам все сделаю. – Вероника недоверчиво сделала шаг к кровати, но повернулась и, протянув руки, хотела что-то сказать, Лепешев опять спокойно, но настойчиво повторил: - Ложись, ложись, - на этот раз она сразу послушалась, успокоилась и легла, быстро заснув.

До этого момента Лепешев не знал, что делать, теперь он взглянул на Андрюшку. Тот уже немного успокоился, но продолжал тяжело дышать открытым ртом. Лепешев неожиданно начал нашептывать:

- Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли …, - Лепешев удивлялся сам себе: он впервые только сегодня, вслед за отцом Тихоном прочел молитву один раз, а теперь читал ее наизусть, медленно вспоминая слова, и они сами возникали в его памяти, словно кто-то шептал ему, - Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Закончив один раз, он начал опять, снова и снова, бродя с ребенком по комнате, укачивая его, сгибаясь всем телом. Через час или больше он присел, но также продолжал читать молитву.

Лепешев положил ребенка в кроватку и, склонившись над ним, по-прежнему повторял "Отче наш". Забрезжил рассвет, в комнате становилось светло. Лепешеву казалось, что он только на секунду закрыл глаза и, погружаясь в сон, качнулся всем телом. Он вздрогнул и проснулся, взглянул на часы и не поверил - без четверти девять. А когда он начал укачивать ребенка, было только около часа ночи. "Я так долго читал молитвы, - пронеслось у Лепешева в голове, - или успел так много проспать? Скорее всего, спал я минут пятнадцать, может, полчаса. Значит, я семь часов подряд читал молитвы...". Он не стал больше терять времени, взял из кроватки спящего Андрюшку и стал его быстро, но осторожно одевать, чтобы не разбудить. Он оделся сам и уже собирался выходить, держа сына на руках, когда проснулась Вероника и сразу же бросилась к нему.

- Куда ты, куда? В больницу, ему плохо?

-Что ты, - спокойно сказал Лепешев, - с ним все в порядке, видишь - спит. Все хорошо.

-А куда же ты?

-В церковь, к отцу Тихону, - сказал Лепешев, стараясь улыбнуться.

Вероника отшатнулась, провела рукой по щеке.

-А..., - сказала она задумчиво.

Лепешев повернулся, чтобы идти, но Вероника схватила его сзади за локти. Лепешев ощутил необычайную силу в ее руках, какую он не ожидал и никогда ранее не чувствовал. Он даже решил, что у него не хватит собственных сил, чтобы высвободиться из этой хватки. Лепешев Осторожно повернул голову, просмотрел на Веронику. Ее лицо показалось ему темным, почти черным, глаза сделались тоже черными, непрозрачными, горящими, но огнем, не растворяющим темноту, а, наоборот, ее усиливающим.

-Нельзя, - почти рыдая, простонала Вероника, - ему нельзя.

-Чего нельзя? - начиная терять самообладание, спросил Лепешев.

-Ему нельзя.., - Вероника запнулась, - нельзя переохлаждаться, заболеет, а там же его купать будут, в воду окунать.

Лепешев смотрел на нее и понимал, что не может ни объяснить, ни убедить ее. Сознание его жены сейчас было недосягаемо.

-Ты вот что, - сказал он, стараясь быть как можно спокойнее, - поезжай с нами, и если что-то не так - мы делать не будем. Ладно?

Вероника молча бросилась одеваться. - Я пока двигатель прогрею, - крикнул ей Лепешев и побежал с ребенком к машине. Но едва он завел двигатель, как увидел выбегающую из дому Веронику. Она только натянула на себя джинсы, даже не успев застегнуть их, и схватила в руки первую попавшуюся кофточку - в которой она давно уже никуда не ходила, и надевала ее только когда убиралась по дому. Лепешев газанул не жалея двигателя, и машина, выбросив из-под колес комки земли с травой, с хрустом рванулась вперед. "Только бы не кинулась наперерез", мелькнуло у Лепешева в голове. В зеркало заднего вида он видел, как пыталась их догнать Вероника, одной рукой - размахивая кофточкой, другой - поддерживая джинсы. Но Лепешев погнал по грунтовке, не щадя подвеску, и вскоре Вероника скрылась в облаке дорожной пыли.

 

Отец Тихон уже ждал его. Накануне, прощаясь с Лепешевым, он сказал ему:

-Завтра утром привозите сына, мы и его крестим, слышите? Непременно, утром после девяти часов.

-А там это.., - засомневался Лепешев, - как все это.., ну, там отец крестный, мать?

-Ни о чем не беспокойтесь, - успокоил отец Тихон, - и все у вас будет хорошо. Ангела вам в помощь, - сказал он вслед уходящему Лепешеву...

 

- Крещается раб Божий Андрей во имя Отца, и Сына, Святаго Духа, - возглашал отец Тихон, троекратно погружая мальчика в купель с освященной водой, когда снаружи раздался шум и крики. Кричала женщина.

- Это Вероника, - встревожено сказал Лепешев и вопросительно посмотрел на отца Тихона.

Священник слегка кивнул головой, опустив веки.

-Пойдите, успокойте. Мы тут уже сами управимся.

 

Едва Лепешев вышел за дверь, Вероника налетела на него, как наседка, защищающая цыпленка, и влепила ему звонкую пощечину. Лепешев крепко обхватил ее руками.

-Где Андрей?! – закричала Вероника, забившись в его руках, но, чувствуя, что не вырвется, она растопырила пятерню и, согнув пальцы, сверху вниз провела по лицу Лепешева, оставляя кровавые следы. Лепешеву обожгло щеку, но он только сильнее прижал к себе Веронику, стараясь, однако, не сделать ей больно. Неизвестно, до чего могло бы дойти их противоборство, но в самый критический момент у Лепешева за спиной скрипнула дверь, и Вероника вдруг ослабила натиск, потом и вовсе перестала сопротивляться и с удивленно радостным взглядом замерла в объятиях Лепешева. Он обернулся. Сзади стоял отец Тихон, держа на руках Андрюшку, завернутого в широкое махровое полотенце, специально прихваченное Лепешевым из дому. Мальчик, порозовевший, с ожившими блестящими глазенками, совершенно здоровый на вид, улыбался, увидев мать, широко обнажая два ряда молочных зубков. И когда выскользнувшая из рук Лепешева Вероника подбежала к нему, он радостно хрюкнул два раза, чем вызвал невольный веселый смех окружающих…

Вероника нетвердой походкой подошла к отцу Тихону и взяла ребенка на руки.

-Поднесите его к иконе, - ласково сказал ей отец Тихон.

Вероника растерянно посмотрела на Лепешева и робко протянула ему укутанного в полотенце Андрюшку. Лепешев взял ребенка, смело подошел к Богородичной иконе «Умиление», перекрестился два раза, поцеловал и мордочкой приложил Андрюшку к образу Божьей Матери со скрещенными на груди руками. Андрюшке это понравилось, и он снова громко радостно хрюкнул. Теперь даже и Вероника улыбнулась.

- А вы что же? – обратился к ней отец Тихон, - подойдите и вы.

Вероника испуганно побледнела и, шатаясь, пошла к иконе, спотыкаясь и покачиваясь, словно под ногами у нее был не гладкий каменный пол, а неровная грунтовая дорога. Лепешеву казалось, что она вот-вот упадет. Но отец Тихон предупредительно шел за ней следом. Две женщины, прибиравшиеся в храме, одетые с головы до ног во все черное, тоже прекратили работу и напряженно следили за ней. Вероника приблизилась к иконе, но в это время невидимая сила толкнула ее назад, запрокинув ей голову. Отец Тихон поддержал ее.

-Вы не бойтесь, - сказал он тихо и ласково, - приложитесь к образу.

Лепешев не верил в чудеса и всякие сверхъестественные явления, но готов был поклясться, что видел своими глазами вспышку, проскочившую между иконой и лицом Вероники, когда та поднесла свои губы к образу. Веронику откинуло от киота, и она, вероятно, упала бы, но отец Тихон и подбежавшие женщины, подхватили ее под руки и, тихонько уведя в уголок, усадили на скамеечку, напротив Святой Троицы и висящего в углу образа Николая Мирликийского Чудотворца. Вероника конвульсивно дернулась несколько раз и вдруг испустила крик. Отец Тихон принес святой воды и окропил ее, перекрестив с молитвой.

- Вы крещены? – спросил он Веронику, когда она пришла в себя.

Лепешев, хотел ответить за нее, сказать «нет».

- Да, - сказала Вероника, опередив его.

- А крестик на вас?

- Дома в шкатулке…

- Носите его, не снимайте, хорошо?

- Хорошо, - ответила Вероника, и бессильно прилегла на лавку. – Хочу хлебушка, - прошептала она и задремала.

 

Глава 9

По возвращении домой Лепешева на участке ждали столяры – бригада в полном составе – четыре человека во главе с бригадиром Славой. Они стояли, пряча глаза, переминаясь с ноги на ногу, как абитуриенты перед экзаменом. Лепешев помог Веронике выйти из машины – принял на руки Андрюшку, потом снова отдал ей сына. Вероника, совершенно преобразившаяся, словно очнувшаяся ото сна, пошла к дому, озирая окружающий мир, как будто заново открывая. Проходя мимо Клавдии Филипповны, она неожиданно для самой себя остановилась.

-Простите меня, - сказала Вероника, слабо улыбнувшись и прижав к себе уснувшего Андрюшку.

- Бог простит, - ответила, прослезившись, Клавдия Филипповна и перекрестив Веронику.

Лепешев повернулся к столярам и постоял, глядя искоса и пытаясь угадать причину их появления.

- Здорово, Виктор Николаевич, - прервал молчание бригадир Слава, сделав навстречу Лепешеву шаг.

Лепешев почувствовал в его словах искреннее доброжелательство и тоже шагнул ему навстречу. Со времени крещения – то есть со вчерашнего дня с Лепешевым произошли разительные перемены, и он с удивлением сам это отмечал. Он неожиданно стал понимать людей – чувствовать безошибочно, когда говорят правду, а когда лгут. В этот раз он ясно видел, что Слава и вся бригада действительно пришли к нему с добрыми намерениями. Они подошли друг к другу и пожали руки.

- Ты извини, Виктор Николаевич, - слегка смутившись, сказал Слава. Люди почему-то всегда смущаются и чувствуют себя неловко, когда извиняются и признают свои ошибки. Извиняться всегда очень стыдно. А жаль. Зато хамят и ругаются без тени смущения, с наглой самоуверенностью. – Бес попутал, продолжал Слава, - затмение какое-то нашло. Вроде испугались чего-то. А теперь вот подумали, чего нам бегать, взрослым мужикам? Мы же не зайцы. Так всю жизнь пробегать можно. Хватит уже им нас гонять. В конце концов, кто на чьей шее сидит? Так что это… в случае чего на нас рассчитывай.

- Спасибо, - радостно поблагодарил Лепешев, - цех ваш - по-прежнему, так что будем считать это недоразумением.

-Вот, вот, - подхватил Слава, - не- до -разумели малеха. А теперь покумекали и это… решили - в случае чего отстаивать свое право на жизнь. – Он взял Лепешева за рукав и отвел в сторонку. Там в густой траве лежало что-то длинное, завернутое в промасленную ветошь. – Мы тут ружьишки, которые ты нашел, в порядок привели, - с этими словами он нагнулся и развернул сверток. Глазам Лепешева предстали три винтовки СВТ калибра 7, 62, образца 1940 года. Цевье и ложа винтовок были свежеизготовленные, покрытые мебельным лаком, цвет и запах которого Лепешеву был хорошо знаком. Этим лаком столяры покрывали изготавливаемую мебель.

-Те самые? – спросил Лепешев, начиная понимать, что дело принимает серьезный оборот.

– Они, родимые, - пояснил Слава, - мы их вымочили в солярке, прочистили, смазали. Деревянные части сами изготовили. Техника – что надо, не подведет. Мы уже и испробовали…

-А патроны? – осторожно спросил Лепешев, еще слабо надеясь, что можно избежать боевых действий.

-У! – Слава махнул рукой, - А этого добра нынче на рынке – что овощей, какие хочешь. Мы скинулись и целое ведро купили.

Подошел Володя.

-Я в случае чего это.., бульдозер свой пригнал - «Броня крепка и танки наши быстры…», поддержу пехоту огнем и гусеницами, мне ведь все едино, что сгребать: что мусор, что Мерседесы…

-Ладно, - сказал хмуро Лепешев, - приберите пока все. «Но ведь это грех, - пронеслось у него в голове. – Воевать - значит убивать. Убивать людей. Грех. А грабить – не грех? Тоже грех! Смертельный грех – отбирать у человека нажитое добром. А последнее отбирать, лишать его средств к существованию? Да за это… Но, а если представить так: вот я, к примеру, московский князь Дмитрий, а на меня идет хан Мамай. А это вот, - он бросил взгляд на плотников, - это вот – моя дружина. А вот это, - Лепешев окинул взглядом фермерский участок, - это Куликово поле… ». Тут его размышления были прерваны.

- Здравствуйте, - услышал Лепешев юношеский голос и обернулся. Перед ним стоял молодой человек лет двадцати, спортивного вида, в белых кроссовках, в джинсах, в легкой непромокаемой куртке-ветровке цвета беж. – Мне нужен Виктор Николаевич, - сказал молодой человек.

-Это я, - настороженно сказал Лепешев.

-Я Сережа Мостовой, - представился молодой человек.

Лепешев сдвинул брови, пытаясь сообразить, что значит это явление.

-Вы брат Лилии? – догадался он.

-Да, я - от нее, - подтвердил юноша. Он нерешительно посмотрел на столяров. – Мне вам сказать кое-что надо…

Лепешев повернулся к столярам.

-Ладно, мужики, все решили. Слава, а с этим, - он осторожно кивнул в сторону, лежащих в траве винтовок, - попозже разберемся. Пока прибери.

Столяры, облегченно вздохнув, пошли в цех переодеваться. Лепешев и Сергей Мостовой остались возле машины. Лепешев вопросительно смотрел на Сергея. Тот подождал, пока рабочие отойдут на достаточное расстояние, и повернулся к Лепешеву.

- Лиля просила передать – завтра к вам приедут. В милицию лучше не ходить. Пока они вам ничего не сделали – от вас никаких заявлений принимать не будут. Только хуже сделаете. А эти в открытую вымогать не будут…

Лепешев криво усмехнулся.

-Откуда же ей известно все?

Сергей опустил глаза.

-Этого я сказать не могу, - и быстро добавил:- Лиля пообещала сама вам все рассказать.

-Если - жив останусь? – мрачно пошутил Лепешев.

-Я предлагаю свою помощь, - вместо ответа неожиданно предложил Сергей. Лепешев удивленно посмотрел на него и даже скептически оглядел всего. – Есть человек пять надежных парней, - пояснил Сергей. – У нас правило такое – помогать друг другу. Все спортсмены, правда, есть волейболист и футболист, но зато два боксера.

- Мда, - сказал от неожиданности Лепешев, не зная, что ответить. – Футболист - это нам в самый раз…

-Парни не из пугливых, а дыхалка в этом деле пригодится, - пояснил, не обидевшись, Сергей.

-А сам-то, - пошутил Лепешев, - ты не теннисист, случаем?

Сережа застенчиво улыбнулся.

-Самооборона без оружия – рукопашный бой.

«Ну, вот и воевода Боброк с засадным полком», - успел подумать Лепешев и усмехнулся. Сергей понял его усмешку по-своему.

-Да вы не сомневайтесь, - другого все равно сейчас ничего не придумаешь, а мы хоть толпу создадим. Им ведь лишние свидетели тоже не нужны.

-Да это я о своем, - успокоил его Лепешев. – Что ж приходите, коли так. - А сам подумал: «И вправду – постоят в сторонке, и достаточно будет, чтобы у тех дурь не взыграла».

 

Глава 10

Веронике Лепешев так ничего и не сказал. Он только под предлогом отделочных работ в доме отвез ее и Андрюшку в квартиру в поселке. «Мало ли чего, - думал Лепешев, - может, здесь завтра настоящий бой будет. Не дай Бог, конечно…».

На ночь Лепешев всех отправлял по домам.

-Мне ехать далеко, - схитрил Володя, - ночи теплые, светает рано. Я вот тут в баньке переночую.

-Чего в баньке-то, - пожал плечами Лепешев, – в доме место полно, вон – ложись на диване в гостиной.

-Во, точно! - подхватил бригадир столяров Слава, - А я - в баньке…

У Лепешева уже не было сил спорить, и он согласился.

- Ладно, только в случае чего артиллерию вашу в ход не пускайте, а то вместо них нас поведут по этапу. Меня-то хоть домой отправят, а вы в Сибири еще приглянитесь ли…

Договорились в случае нападения поднять шум и использовать мобильные телефоны – вызвать милицию, сообщить родственникам, знакомым.

Лепешев хоть и вымотался окончательно, и нервная система был истощена у него до предела, однако к удивлению своему, сразу заснуть не смог. Сон не шел, а вместо него лезла в голову всякая рефлексивная нервозность. «Вот, - думал Лепешев, - если они меня убьют – это грех на их душу. А с кем тогда Вероника и Андрюшка останутся? Ну, а если я их поубиваю, а вдруг! Тогда на мне грех, да еще посадят, а Вероника с Андрюшкой...? - всяко получалось плохо. - Лучше бы они вовсе не лезли сюда. Да, это был бы лучший вариант. Но в жизни почему-то так не бывает. А бывает так, что кому-то все время хочется вмешаться в твою жизнь. Исправить ее, доказать тебе, что ты живешь не так, неправильно, что ты вообще жить не умеешь. То фашисты, то бандиты, то еще кого принесет по-свойски, по-соседски… Чего людям не живется?», - думал Лепешев. Но так и не мог найти ответ. Разве может вот так человек враз найти ответ на то, что такое жизнь? Не может. Не хватает человеческой головы, иначе все жили бы по-другому. Тут его осенило. Он встал, включил ночник и достал из сумки, приобретенный в церковной лавке, молитвослов. Лепешев его еще ни разу не открывал. «Так, а что у нас тут на этот счет говорят? «Молитвы утренние» – еще рано, «Молитвы на сон грядущим» – сон пока не грядет что-то, «Часы пасхальные».., «Каноны ко Святому Причащению».., «Молитвы по Святом Причащении».., «Молитвы на разные случаи».., «Краткая лития об усопшем»…, хм – это рановато. А что у нас в разных? Так…, ага: «О умножении любви и искоренении ненависти и всякой злобы», и еще «О ненавидящих и обидящих нас». Это что же, за них молиться? «… ненавидящих и обидящих нас прости…»? Ну и ну… Ладно, раз положено».

Лепешев прочитал все, что нашел и еще добавил от себя:

- Господи, дай этим болванам хоть немного ума, останови их, а то перебьем друг друга, и дети сиротами останутся, - это его успокоило, и он так разошелся, что напоследок еще прочитал и «На сон грядущим». После этого он уснул, как подстреленная пташка.

Он спал спокойным крепким сном. Ему ничего не снилось, и только под утро он опять оказался на колокольне и монах с жилистыми руками снова забил в колокола над его головой. На этот раз звучал набат.

Лепешев, даже не проснувшись толком, соскочил с кровати. Над ним стоял Володя.

- Горит где-то! – крикнул он и побежал во двор.

Снаружи слышался шум, отдаленные крики множества людей. В окнах, выходящих на юго-восток, полыхало зарево. Лепешев выскочил из дома, натянув спортивные брюки с лампасами. Володя стоял, всматриваясь в зарево пожара. К нему уже бежал Слава, показывая в сторону огня рукой и крича на ходу:

- У соседей горит - конюшня.

Они, не сговариваясь, схватили, кто ведро, кто лопату и бросились напрямик через кусты на соседний участок. Лепешев оторвал от пожарного щита багор и кинулся следом.

Подбегая, они услышали тревожное лошадиное ржание. Но спасать уже было нечего. Гостиница догорала. Две пожарные машины насосами гнали воду из пожарного водоема, заметно его опустошая. Пожарные локализовали очаг от дальнейшего распространения огня, но лезть в пекло – не имело смысла. Лепешев увидел возле пожарных хозяина гостиницы Валерия Павловича. Он подошел к нему.

-Лошади целы? - стараясь перекричать шум, спросил у него Лепешев.

-Лошади целы, - отвечал Валерий Павлович. Лепешев увидел слезы на его глазах. – Их вывели, прежде чем поджечь. Вон они – в загоне…

-Значит, подожгли все-таки, не само загорелось?

-Даже и не сомневайся, - почти радостно, но с обреченностью в голосе подтвердил Валерий Павлович.

Лепешев растерянно огляделся вокруг. Народу набежало множество. Он и не подозревал, что в поселке столько жителей, не поленившихся к тому же пробежать полтора километра. Беда сплачивает народ: кто-то озабоченно, с жалостью глядел на огонь, не в силах помочь, кто-то с любопытством, на некоторых лицах Лепешев с удивлением увидел восторг то ли от грандиозности зрелища, то ли от возможности бесплатного шоу. Чужое горе рождает разные чувства и не всегда сочувствие. Сухая древесина горела, с треском разбрасывая искры, стрелял, лопаясь, шифер, налетавший порывами ветер обдавал стоящих вокруг огненным жаром. На красных лицах людей плясали отсветы языков пламени. Было в этом что-то дикое, первобытное, необузданное и языческое - страшное, грозящее смертью и разрушением.

-Завтра твоя очередь, - услышал Лепешев за спиной зловещий шепоток. Он резко обернулся. Сзади стоял, нагло ухмыляясь, Иван Веруй. Встретившись глазами с Лепешевым, он быстро исчез в толпе, словно его и не было. Но чувство невыразимой гадливости осталось, и его никак нельзя было изжить.

Лепешев вернулся домой в крайне возбужденном состоянии, с непреодолимым желанием немедленно что-то предпринять. Он походил из угла в угол, чувствуя, что может довести себя до каких-нибудь неприемлемых крайностей, после которых уже ничего нельзя будет исправить и держать ситуацию под контролем. Он запер дверь своей комнаты на шпингалет, достал молитвенник, бухнулся на колени и стал читать с первой страницы, шепча и разборчиво выговаривая каждое слово…

По всем правилам военной науки, зная планы противника, необходимо нанести упреждающий удар. И Лепешев решил воспользоваться новым, еще не опробованным «средством» - молитвой ко Всевышнему, как наименее криминальным.

 

Глава 11

Аркадий Семенихин с вечера выпил в одиночку целую бутылку виски «Джек Дэниэлс» крепостью сорок пять градусов и емкостью семьсот пятьдесят миллилитров. Он сделал это неожиданно для самого себя, совсем не думая напиваться. Поэтому пил злобно, остервенело, почти не закусывая, а только заедая купленной на выходные семгой. Виски тоже предназначались для воскресного дня – он собирался «оттянуться» со своей герл-френд, что в переводе на русский язык означает – развлечься с любовницей. Посидеть в баре, а вечером притащить ее домой для того, чтобы вступить во внебрачные интимные отношения. Семенихин был женат, но жил от семьи отдельно, снимая квартиру и объясняя жене, что у него и без того напряженная работа, чтобы еще обременять себя домашними хлопотами, к тому же работал он, по его словам, нередко и по ночам, и это бы вносило лишнее беспокойство в семью. Женой Семенихина была бывшая «модель», в пору своего моделирования состоящая в основном из костей, губной помады и двух быстро бегающих глазок. Ее «карьера» манекенщицы завершилась быстрее обычного, как только ей предложил покровительство один состоятельный и неженатый «бизнесмен». Красивая жизнь пролетела быстро, гораздо быстрее, чем представлялось. Семенихин был у нее пятым, не считая легких и мимолетных увлечений. От него она родила дочь и теперь воспитывала ее, довольно туманно представляя свое будущее, поскольку, хотя она и имела высшее образование, но никогда нигде не работала. Да и сама работа (независимо от ее характера) представлялась ей делом ее недостойным и в, некотором роде, непонятным – зачем вообще нужно работать? И потому она держалась за необразованного Семенихина, надеясь вскоре, как только дочка подрастет, наверстать упущенное.

Семенихин никак не хотел просыпаться, хотя в дверь уже начали тарабанить, поскольку на звонок он не отреагировал. У него болела голова, мучила изжога, и тошнило. Ему необходимо было выспаться. Он встал, боясь тряхнуть больной головой, и поплелся, ударяясь плечами и коленями о косяки. Он знал, что к нему утром должен был приехать его «помощник», на самом деле соглядатай от хозяина – по кличке Хмурый. Семенихин привык звать его Хмурым, так что и имени его точно уже не помнил – не то Вася, не то Рома или даже Женя... А фамилия то ли Хмурин, то ли Хмарин, то ли Химерин, одним словом - Хмурый.

- Блин, Семя, - рявкнул Хмурый, увидев Семенихина. Он, кстати, тоже, обращаясь к Семенихину, использовал кличку, образованную от фамилии. Возможно, что он тоже не знал, как его зовут. – Ты что, опять с телками зависал вчера? Я же предупреждал тебя, что бы был в форме!

-Да нет у меня никаких телок, - промямлил Семенихин, приглашая кивком головы войти в квартиру, - проходи.

-Уже слиняли? – не поверил Хмурый.

-Да не было, - настаивал Семенихин, - вон не видишь – я в одну харю квасил…

-Ты чего, вообще дошел уже? – искренне удивился Хмурый. - Квасить на буднях, да еще в одиночку!

- Сам не знаю, чего нашло на меня, - развел руками Семенихин, - как черт дернул.

-Черт, - передразнил Хмурый, - от бутылки вискаря еще не то увидишь. Козел тебя нюхал, - выругался он, - наберут от ларька работничков, а ты мучайся с ними.

-Да я через пять минут, как бразильский фрукт буду, - заверил Семенихин, уходя в ванную.

-Фрукт, - проворчал Хмурый, - пропущенный через корову.

Хмурый, несмотря на свое мрачное погоняло, то есть кличку, на типичного бандита походил не очень. Он хотя и был коротко стрижен, но к этому его вынудила рано образовавшаяся лысина.

-Чего-то ты, Хмурый, рано полысел, как Ленин, - шутил Семенихин, - наверное, умный шибко, однако.

Вместо черной кожаной куртки – в каких ходят обыкновенно «быки», Хмурый носил черное длиннополое пальто и белоснежный шарф. Глаза у него были вечно круглые и навыкате, но не удивленные, а всепроникающие, быстровращающиеся, но почти, как казалось, не мигающие. Цвет этих глаз разобрать было невозможно, темные – говорят про такие глаза, а на самом деле – мутные.

Когда Хмурый и помятый, слегка покачивающийся Семенихин вышли из подъезда, они увидели у восьмерки Семенихина старшего лейтенанта Петракова.

-А ты чего тут? – удивился Семенихин.

-Так, я насчет комиссионных, - нагло улыбнулся Петраков, - я ведь тоже в доле. Я свою работу не бесплатно же делал.

-А это вот к нему, - кивнул Семенихин на Хмурого, - я сам на проценте.

Хмурый сделал невинное лицо.

-Ну, это все от суммы зависит.

Семенихин открыл машину и уже сел за руль, Хмурый стал усаживаться рядом с ним.

-Так нам по пути, подкинете меня? - спросил Петраков, втискиваясь на заднее сиденье, - по дороге и обсудим.

-Я эти вопросы не решаю, - говорил Петракову Хмурый, когда они уже выехали за город. Все зависит от того, на сколько мы этого вашего колхозника разведем. Вот Семя у нас на это мастер, у него все местные в кармане. Так, Семя? – спросил Хмурый Семенихина. Семенихин в ответ зло и самодовольно ухмыльнулся. – Он только с бодуна нынче, - продолжал Хмурый, - поэтому у него крышу сносит и он гонит уже за сто пятьдесят. Ты не гони, Семя, сбавь скорость.

-У меня манера такая, - огрызнулся Семенихин.

-Манера, - проворчал Хмурый, - знаю я твои манеры – летаешь на тачке своей, как лось во время гона, ствол на разборки берешь, машешь им, как дурак погремушкой. – Он, вдруг всполошился, - ты, кстати, нынче ничего не прихватил, а то всех из-за тебя свинтят, потом откупайся.

-Не, - покрутил головой Семенихин, - ты же видел, я пустой. – Он вдруг напрягся, - хотя постой, - Семенихин потянулся к бардачку, открыл лючок, - Вот зараза – лежит, - сказал он, доставая ржавую ручную гранату типа Ф-1, именуемую в народе лимонкой.

- Ты где это дерьмо взял, - закричал Хмурый, увидев гранату?

-Нашел, - честно признался Семенихин.

-Это не та ли, что ты подобрал когда-то на лепешевском участке и которой столько лет хвастался? – спросил Петраков.

-Ну, да та самая, - подтвердил Семенихин, - почти на том месте, где они этих трех солдат откопали, которых потом захоронили. Как она сюда-то попала, я же вроде выкладывал ее…

-Больше виски жри и по бабам таскайся, - зло сказал Хмурый.

Семенихин и вправду не помнил, как накануне, когда он выпил уже грамм четыреста спиртного, его неожиданно так стала мучить совесть, что он просто не знал, куда от нее спрятаться. Его бесило то, что раньше его это самое никогда не мучило. У него вообще, как он считал, не было никакой совести, да и прочих нежных чувств. Он даже захотел покаяться и повиниться. Чтобы избавиться от этого наваждения, он выпил почти стакан виски. И вдруг так обозлился на Лепешева, что решил его уничтожить, чтобы и следа от него даже не осталось, взорвать! Тогда-то он и вытащил из тайника гранату и, спустившись вниз, положил ее в бардачок.

-Ты вроде говорил, что она без запала была? – внимательно разглядывая гранату, спросил Петраков.

- А что же я скажу, что боевую нашел, что ли?

-Надо выкинуть эту гадость, - приказал Хмурый и взглянул на дорогу, - Сбавь скорость, урод! - закричал он, - И смотри, куда несешься!..

 

Глава 12

В этот раз Лепешев спал беспокойно. Ему снилось, что на него набрасываются черные, человекоподобные тени, хватают его и тащат в жуткую, холодную, бесчеловечную темноту. Но Лепешев даже во сне помнит, что надо прочесть молитву. Он читает «Отче наш», поскольку пока не знает других молитв, и, о чудо, тени тут же исчезают…

Лепешев проснулся бодрым и спокойным. Он пробудился оттого, что солнце начало пригревать его и слепить глаза даже сквозь опущенные веки. Лепешев с удивлением посмотрел в окно, взглянул на часы и вскочил с постели, как «молодой» солдат. Было уж за полдень. Никто его не будил, никто не беспокоил. «А как же эти…, с позволения сказать, гости, - подумал Лепешев, - может, уже как-нибудь без меня все разрешилось? Во всяком случае, спешить некуда», - решил он. Он привел себя в порядок, умылся и только после этого вышел на крыльцо. Был замечательный солнечный поддень. Лепешев обошел дом. На расчищенном для строительства птичника пятачке боксер, волейболист, футболист, два боксера и самбист гоняли мяч. Они успели сделать двое ворот из заготовленных Лепешевым жердей, сколотив из них две буквы П и вкопав в землю. Володя на бульдозере, который он пригнал с вечера, сгребал мусор одну кучу.

Увидев Лепешева, футболисты остановили игру. Володя отвел бульдозер в сторонку и тоже выскочил из кабины. Они все, странно улыбаясь, как показалось Лепешеву, пошли ему навстречу. Лепешев тоже пошел к ним. Они подошли вплотную, продолжая молчать и улыбаться. Спортсмены дружно посмотрели на Володю, как бы уступая ему слова - по старшинству. Тот загадочно улыбнулся.

-Похоже, Виктор Николаевич, нам нынче ждать некого, - сказал Володя.

Лепешев, пытаясь понять, что происходит, обвел всех испытывающим взглядом.

-Это ты к чему? – наконец, спросил он Володю.

-Тут сосед ваш прибегал, у которого конюшня давеча сгорела.., - пояснил Володя.

-Валерий Павлович? – уточнил Лепешев.

-Ну да, вот этот,- Володя махнул рукой в сторону пепелища. – Сказал, что тут недалеко машина на трассе разбилась… Ну и там вроде как Семенихин Аркаша был с дружбанами… Все трупы. Семенихин вроде пьяный за рулем был.

-А он не ошибся? – спросил зачем-то Лепешев, хотя в голове его теперь крутились разные мысли.

-Номера его, сказал сосед. А сам-то довольный. «Это, говорит, им за меня, - есть, говорит, таки Бог на свете». Радуется – словно и не горел вчера. А машина после удара, похоже, взорвалась.., - чуть помедлив, добавил Володя, - сосед, говорит, на куски разнесло... Должно быть, бак взорвался… Бензобак, когда пустой – это еще хуже, там пары скапливаются…

Лепешев странно, печально или грустно помолчал, глядя внутрь себя. Все даже незаметно переглянулись.

-Я там с вечера мясо замариновал, - сказал он вдруг Володе. – Организуй шашлычок, вот ребят накорми, сам пообедай, – и поглядел на спортсменов, - вам, может, пивка привезти?

-Не, - ответил за всех Сергей Мостовой, мы не пьем пиво.

-Винца сухонького, а? – подмигнул им Володя.

-Винца можно, - согласились спортсмены.

Лепешев взял документы на машину, переменил шлепанцы на туфли и как был в майке и спортивных брюках, сел в машину и съездил за вином. Привез пять бутылок французского «Совиньон» и выдал Володе.

- Я к своим съезжу, - сказал он, выгружая вино, - если что, звоните на трубку. «Во всем этом еще надо разобраться, - думал Лепешев по дороге. – Может, и не они это. А хоть бы и они – чему тут радоваться? Во-первых, вместо этих другие найдутся, а во-вторых, смерти я им не желал, по крайней мере, пока меня не тронули. Впрочем, спалили бы ночью, как конюшню, поди, докажи, что они!»

Вероника с Андрюшкой гуляли возле дома. Увидев Лепешева в разгар рабочего дня, Вероника забеспокоилась.

- Чего ты, Витя, а? – почти бросилась она ему навстречу.

Лепешев собрал всю волю в кулак и непринужденно улыбнулся.

-Я так..., ничего, ехал мимо… Мне позвонить, чтобы не с мобильного. И он быстрее прошел мимо, лишь мельком взглянув на Андрюшку, копошившегося в песочнице. «Хорошо, что я ей ничего не сказал, - подумал Лепешев, - а теперь и вовсе знать незачем».

Дома Лепешев выпил кружку холодной воды, перевел дух, зачем-то посмотрел на себя в зеркало. Вид и вправду был у него необычный. Изменился он за последнее время – то ли постарел, то ли повзрослел или… поумнел что ли? Во всяком случае, похудел. Лепешев задумчиво набрал номер рабочего телефона майора Мостового - все-таки позвонить надо было для отвода глаз.

-Павел Геннадьевич? - спросил для порядка Лепешев, услышав, знакомый, по-военному бодрый голос. – Это Виктор Лепешев.

-А Витя…, - необычно по имени назвал его майор. – Ты уже все знаешь…

Голос майора Мостового вдруг изменился, он как бы потух или угас…

-То есть? - не понял Лепешев.

-Да я про Семенихина с Петраковым - зятьком моим…, - грустно сказал майор.

-Про Семенихина частично в курсе, а про Петракова – ничего не слышал.

-А…, - еще печальнее сказал майор, - Ну так все равно узнаешь, навоз в мешке не утаишь – запах выдаст… Он же с Семенихиным там, в машине, был…

-Вот как! - успел вставить Лепешев, не успев, однако до конца осознать этот факт. – И что же? – спросил он, чувствуя, что это еще не вся новость.

-Сам-то я не был там, - пояснил Мостовой, нервно кашлянув. – Говорят, разнесло на куски… Опознали только по документам и по форме… - Майор помолчал, - Лилька, конечно в шоке…

-Мои соболезнования… ей, - только сумел выдавить из себя Лепешев. – До свидания, - выдавил он из себя, собираясь закончить разговор.

-Постой, - спохватился майор, - а чего ты звонил-то?

Лепешев напряг мозги, пытаясь вспомнить, что он хотел такое сказать майору Мостовому.

-Так я это… Ах, да! Я же нашел родственников рядового Павлова, это из Ялуторовска который.

-Да, да – помню, - подтвердил Мостовой. – А где же ты их нашел?

-В общем.., - начал Лепешев, - родственники - это я… Это мой дедушка, пропавший без вести.

Майор Мостовой, не сдержавшись, свистнул.

-А это точно?

-Абсолютно. Мне мать все рассказала. Я им, когда только сообщил про рядового Павлова и про Ялуторовск, они с отцом тут же догадались, и все сошлось до мелочей.

-Как же ты сразу не догадался? – удивился майор.

В эту минуту, должно быть, Лепешев покраснел, но ему было легче оттого, что майор этого видеть не мог.

- Так я это… не догадался, не придал значения, что бабушка моя тоже из Ялуторовска. Забыл я… И что фамилия совпадает – тоже не подумал.

-Да, - не сказал, а скорее, крякнул майор Мостовой, - оторвался ты от корней, Виктор Николаевич. Ну ладно, нашелся и будь здоров, бывай, мне – сам понимаешь, не до этого теперь. Давай, пока.

Майор положил трубку.

Лепешев выбрался на улицу как в тумане. Он только издалека махнул Веронике рукой и крикнул:

-До вечера!

Сразу же прыгнул в машину и поскорее уехал. В голове беспрерывно стучала мысль: «Почему?». Что «почему» - Лепешев пока еще не осознал. Но его вдруг начало грызть изнутри чувство, что это он во всем виноват. «Чем же я виноват? – оправдывался сам перед собой Лепешев, - они же бандиты? Бандиты, - уговаривал он сам себя. – Они на меня наехали? Наехали. Сами виноваты… Ну, положим, еще не наехали..., - продолжал он обвинять себя же, - а во-вторых, зачем вы их убили, Лепешев? – обратился он к себе официально на «вы», забыв только прибавить слово «гражданин». Да как же я их убил, когда я и в глаза-то их не видел. Семенихина только. Да? А кто Бога молил? Да ведь только молил, чтобы избавил меня… Вот-вот, Лепешев, избавил! А от кого избавил? От них! Я просил остановить их. Вот именно – остановить! Но Бог не мог так поступить. Тогда что, случайность? Все произошло само собой? Выходит, что я в Бога не верю… Договорился», - зло усмехнулся Лепешев. Словом, он до того доконал себя самокопанием, что загнал сам себя в угол, и от этого готов был не только лезть на стенку и рвать на себе волосы, но даже отречься от самого себя.

К вечеру, чтобы не сойти сума, он втихаря напился, успев только позвонить Веронике и предупредить ее, что заберет их завтра. Утром, едва очнувшись, Лепешев помчался к отцу Тихону.

 

 

-Значит, вы считаете, что это ваши молитвы убили этих людей? – спрашивал Лепешева отец Тихон.

-Да.

-То есть вы уверены, что молитвы ваши дошли до Господа?

-Уверен.

-То, что вы уверены в этом – хорошо, но почему вы связываете их смерть с вашими просьбами к Богу? Не думаете ли вы, что Господь, даровавший людям вечную жизнь, убил ваших недругов?

Виктор не ответил, подыскивая ответ.

-Тогда что же, - спросил он, - случайность?

-Случайностей нет, - спокойно, но твёрдо ответил батюшка.

-Тогда как же? Как всё понять, объяснить…

-Пути Господни неисповедимы, - остановил его батюшка, - никто не знает как , и никто не может знать наперёд. Но вам для успокоения я очень примитивно и схематично объясню примерно, как могло получиться. Но предупреждаю: на самом деле всё гораздо сложнее и мудрее и человеческим умом непостижимо, – он чуть помедлил, собираясь с мыслями. – Я ведь немного знаю подробности этой аварии. Вы, должно быть, газет не читаете? Это, в общем, правильно – газеты всегда были источником нравственной нечистоты. Но иногда и в них, возможно, помимо воли самих газетчиков, проскальзывает правда. Так вот в сегодняшней газете расписано во всех подробностях это происшествие. У сидевших в машине была с собой ручная граната. Граната старая, ржавая, времен Отечественной войны. Она и взорвалась после столкновения машины со столбом. Водитель был с сильными остаточными явлениями алкогольного опьянения, не справился с управлением, выехал на встречную полосу и, чтобы избежать столкновения, съехал с дороги в кювет, где машина и наскочила на столб. Думаю, что все было примерно так: накануне они или только водитель изрядно выпили крепкого спиртного. А с утра водитель, практически еще пьяный, не рассчитал, превысил скорость, не справился с управлением, - он развёл руками, - Вы, очевидно, хотите спросить - причём здесь ваши молитвы? – Вы же молились накануне? Ну вот. Представьте - Господь услышал вас, представьте – он хотел вразумить этих людей. Они, должно быть, почувствовали в это время что-то необычное, ну там, уколы совести, стыд, может быть. Я понятно говорю? – Виктор утвердительно кивнул, - Ну вот. В их власти было отказаться от поездки к вам, но они решили снять «наваждение» алкоголем и сделали это основательно, и вот за это они и поплатились. И потом, - батюшка сделал паузу, - ручную гранату не вы же им подложили?

-Гранату?

-Да, да, - экспертиза определила: ручная граната Ф-1 – оборонительного действия, разлет осколков 200 метров. Она взорвалась в момент аварии. Вполне возможно – она предназначалась для вас. Так что в их гибели виноваты они сами и больше никто. Господь теперь скорбит о них. И на вас греха нет. – Он немного помолчал, давая Виктору вникнуть в суть, и когда удостоверился, что до него дошло, добавил, - помолитесь и вы за них, за их души… Кстати, вы сюда на машине приехали?

-Да, - не чувствуя подвоха, подтвердил Лепешев.

-Сами за рулем?

-Ну, да…

-Напрасно. Делайте выводы. Напиваться вообще не следует. Этим ничего не исправишь, а только, как видите, усугубишь. Во всяком случае, садиться с утра за руль после выпивки – не следует.

«Не та ли это граната, которую Семенихин когда-то здесь нашел? – думал Лепешев по дороге домой, - у той, кажется, чего-то не хватало… Но ведь отец Тихон сказал, что граната наша Ф-1, времен войны… Как знать, может ее не успел бросить в фашистов мой дедушка. Выходит это от него «привет» - из далекого 41-го. А вот теперь, через пятьдесят лет он меня выручил. Если отбросить мелочи и случайность, то получается именно так. – Лепешев хмыкнул, дивясь своему образу мыслей и тому, как можно все представить, - Да, неисповедимы пути твои, Господи…».

За женой и сыном Лепешев приехал сияющий и здоровый, хотя и пытался делать серьезный вид.

 

Глава 13

Дня через два Лепешеву позвонила Лилька.

- Алло, Витя? – начала она, - это Лилия. Мне нужно с тобой поговорить.

-Здравствуй Лиля, - ответил на это Лепешев, - говори – слушаю.

-Нет, не по телефону, нам нужно встретиться…

-Что, есть серьезный повод? – недовольно поинтересовался Лепешев.

-Какой ты все-таки неотесанный, Лепешев, - возмутилась Лилька, - женщина тебя просит, унижается перед тобой, а ты толстокожий, как сибирский мамонт, пещерный медведь ты.

-Сколько сразу комплиментов, - невозмутимо парировал Лепешев, - я, насколько мне помниться, никого и не просил унижаться. Смотреть на это - удовольствие сомнительное. Я же не фараон какой-нибудь, что бы передо мной на цыпочках ходили.

-Короче, - нетерпеливо прервала его Лилька, - мы можем встретиться?

-Да мочь-то можем, - снова понес Лепешев, - это в наших силах...

-Тогда завтра в семь вечера, в парке возле пруда.

- А что? – поинтересовался Лепешев, - возле пруда – это не опасно?

-Просто там не так людно, - устало сказала Лилька, - и перестань паясничать.

-Постараюсь до завтра, - честно пообещал Лепешев, - сам удивляюсь - чего на меня нашло?

 

Лепешев, по привычке приходить заранее, пришел первым, и уже настраивался на ожидание, вспомнив Лилькину манеру всюду опаздывать. Он оглянулся в поисках удобного для ожидания места и увидел неподалеку свободную скамейку. Но, взглянув на всякий случай на дорогу, ведущую от центральных ворот, он заметил мелькавшую сквозь кусты стремительно идущую знакомую фигуру, с развивающимися по ветру белокурыми локонами. Лилька так же энергично подошла к нему, остановилась и слегка растерялась, не зная, куда теперь девать свою стремительность и энергичность.

-Привет! - сказала она, глядя то на него, то по сторонам, то снова на него, словно стараясь что-то прочесть на его лице.

-Привет! - в тон ей ответил Лепешев, не отводя глаз от ее лица, пытаясь понять причину их встречи. Лилька сделала несколько шагов в сторону, вернулась. – Может, присядем? – предложил Лепешев.

-Нет, не хочу, - поморщилась Лилька, словно она в тот момент собиралась с мыслями, а Лепешев сбил ее.

-Вон скамейка свободная, - снова сказал Лепешев. – Чего гоношиться? Сядем, поговорим.

-Хорошо, - быстро сдалась Лилька, - давай сядем, - похоже, ей было все равно.

Они подошли к скамейке. Лепешев тут же сел, оставив место для Лильки. Она задумчиво постояла, взявшись рукой за спинку скамейки, потом быстро села, глядя перед собой. Лепешев молчал.

-Ты на меня обижаешься? – вдруг спросила Лилька и быстро взглянула на Лепешева.

Он поджал губы и приподнял брови.

-Думаю, тебе и без меня хватает, - сказал он не сразу.

-И все-таки? – не отступала Лилька.

-Обижаюсь ли я? – сам себя спросил Лепешев. – Ты знаешь, вот когда ты вышла замуж за Петракова… то есть за курсанта – вот это я действительно обиделся. А тут… По-моему слово «обида» мало подходит для современной жизни. Детское оно какое-то, наивное. Нет, сейчас надо что-то новое придумать, еще неизвестное человечеству…

-Я должна тебе сказать, - перебила его философствования Лилька, - ты можешь думать, что я оправдываюсь, но ты не можешь запретить мне, я же женщина, в конце концов.

-Может все беды от того, что женщины вспоминают о том, что они женщины, только в конце концов? – снова невозмутимо заметил Лепешев. Он сегодня был в ударе. Нервное напряжение последних дней вылилось в адреналиновую эйфорию.

Лилька нетерпеливо махнула головой.

-Слушай! Я, конечно, виновата перед тобой, это мой муж передавал бандитам сведения о кредитах и прочее.

Лепешев пожал плечами.

-Твой муж получил самое суровое наказание, какое только можно себе представить, да и тебе от этого досталось. Зачем ты мне все это рассказываешь? Мне твоей крови не надо, что я, упырь лесной, что ли?

Но Лилька словно не слышала его.

- Понимаешь, всех втянул в это мой бывший начальник Альберт Штокман. Он выдавал кредиты, но с этого имел свой «откат», взятку то есть, понимаешь? - Лепешев пожал плечами, дескать – чего тут понимать. – Он же намекал тебе, чтобы ты ему заплатил, намекал?

- Я его намеков не понял, - ответил Лепешев.

- Не ты один. Только у нас это не принято. Тех, кто не платил Штокману сам, он сливал бандитам. Только сам он руки не пачкал, он отправлял их к моему мужу, а тот уже выпрашивал информацию у меня. Говорил какую-то чушь, что собирает сведения о резервистах, на случай сборов. Вот, говорит, кого в Чечню отправить решаем. Тех, у кого бизнес, семья и т.д., трогать не будем, в общем, чушь.

-Удивительно, - заметил Лепешев, - на какую дешевую приманку ловятся порой люди, которые со стороны выглядят серьезными и деловыми. А ты еще удивлялась - откуда у него деньги на квартиру!

- Этот Штокман, - продолжала Лилька, - он мстил мне. Помнишь, я говорила, что у меня был роман с моим начальником, так вот это с Альбертом…

-Какая гадость, - воскликнул Лепешев, - послушай, я, кажется, не претендовал на роль золотаря и не подвизался разгребать ваши нравственные отходы. Мне совсем не интересна ваша интимная жизнь, я не страдаю вуайеризмом и никогда не подглядывал в замочные скважины, - безостановочно выпалил Лепешев, сам удивляясь, невесть откуда взявшейся фрейдистской терминологии.

Но Лилька снова нетерпеливо махнула головой.

-Пойми, мне нужно…

Но Лепешев не дал ей договорить.

-Если тебе нужно исповедаться, будь добра – поди в церковь, а я не могу твои грехи брать на себя, не имею физической возможности и охоты, не имею такого права.

Лилька вдруг замолчала и с яростью посмотрела на Лепешева.

-Осел! – закричала она, - свинья, сибирский дикарь! Копайся и дальше в своем навозе! Она вскочила со скамейки и стремительно пошла прочь. Лепешев не кинулся вслед за ней, он даже не стал ее окликать. «Осел и свинья, - размышлял он философски, глядя в спину удаляющейся Лильки, - что общего? Один непарнокопытный другая – наоборот, парнокопытная. Где логика? Какая мне разница – Штокман-Перештокман. Один уйдет, другой придет. А нам-то куда?».

 

Эпилог

Осенью того же года случился дефолт, стоимость доллара вместо шести рублей в одночасье подскочила до тридцати. Чтобы выплатить кредит, Лепешеву пришлось спешно продавать технику и вырученные деньги отдавать в банк. Но этим он покрыл только часть кредита. Землю, теплицы и дом он продать не имел права по договору. Пришлось Лепешеву делать одного из учредителей банка своим «компаньоном». Когда подписывал договор, обратил внимание, что его компаньоном будет Штокман. Теперь юридически Лепешев хотя и был совладельцем участка, но на деле все принадлежало банку, то есть Штокману. Клавдию Филипповну пока оставили при теплицах.

Когда приехали описывать имущество, обнаружилось, что из столярного цеха пропала вся техника и инструменты.

-Что у вас здесь было? - спросили Лепешева.

-Столярный цех…, - вздохнул Лепешев, в очередной раз переживая предательство Славы и его бригады.

-Рабочие ушли?

-Ушли, - подтвердил Лепешев.

-А станки?

-Тоже… ушли… - вместе с рабочими…

-А тут, что у вас… было.

-Ангар для сушки дерева.

-Дерева нет?

Лепешев заглянул в ангар и чуть не свистнул – ангар был пуст. Кубов пятьдесят сухой, готовой к переработке, древесины, как не бывало. Он почесал в затылке.

-Теперь и дерева нет…

До самого вечера Лепешев собирал и укладывал личные вещи. Когда все было готово, и он собирался отъезжать, появился бригадир Слава. Слава смущенно улыбался. Лепешев не хотел общаться, чтобы невзначай не довести дело до мордобоя. Поэтому он продолжал делать вид, что собирается.

-Виктор Николаевич, - начал Слава, - ты извини, но мы тут оперативно провернули дельце. У меня жена в школе завхозом работает, она нам подвальчик «арендовала», надо только директору столярку обновить дома – окна, двери. – Лепешев остановился и попытался вникнуть в его слова. – Так что, - продолжал Слава, - принимай цех. Все станки уже там, подключены, древесина сухая под пленкой во дворе.

Лепешев несколько секунд постоял, осознавая случившееся. Он подошел к Славе и, тряся, пожал ему руку.

-Что ж, бригадир, принимай в бригаду, возьмешь помощником столяра? – спросил Лепешев.

- Зачем столяром? - удивился Слава, - Ты же директор – у тебя документы, у тебя печать. Садись на свою машину и давай – обеспечивай сбыт продукции. Это для нас важнее, - и для пояснения добавил, - Выживать лучше вместе, сообща, – Лепешев не выдержал и обнял Славу, чтобы тот не успел заметить на его глазах слезы. – А признайся, Николаич, - улыбнулся бригадир столяров, - ты думал, мы опять тебя кинули? – Лепешев молча сопел, - Думал, думал. Ну а как бы мы себя после этого уважать стали?

Ещё оставалось несколько лет до того, как Лепешев увидит по телевидению репортажи о захвате Крымского побережья экстремистами под предлогом возвращения «исконных» земель. А их лидеры, говоря открыто в объектив камеры, будут призывать к джихаду – священной войне против «неверных». Увидит как в Прибалтике, где затевается компания по демонтажу памятника советским воинам-освободителям, погибшим при освобождении её от фашистов в годы Великой Отечественной войны, будут размещать американские ракетные стратегические комплексы, под анекдотичным предлогом обеспечения безопасности от возможных действий террористов (!). Увидит репортажи о сборищах и парадах бывших и современных фашистов на Украине.

Но каждый день 9 мая – в день Великой Победы над величайшим человеческим злом - он будет приходить к бетонному обелиску, где похоронен его дед. И уже не тонкая ниточка протянется к нему из далёкого 1941 года, а крепкая тугая, как стальная струна, нить памяти…

 

 

)1 И. Бродский

)2 В 1942 году в Омске был налажен выпуск самолетов Ту-2, максимум примерно 2-2,5 самолета в сутки. Однако вскоре пришла телеграмма за подписью Сталина: производство Ту-2 прекратить, взамен их наладить выпуск истребителей Як". Производство самолетов Ту-2 было восстановлено только в 1943 году. За период 1942-1945 г.г. было построено около 1000 машин. Еще до войны Андрею Николаевичу Туполеву, находящемуся в «облегченном» заключении, дали возможность привлечь к работе тех, кого он считал нужным, и он составил список из 200 человек, необходимых ему в работе. Все эти люди были за решеткой, список Туполева многих спас от урановых рудников и лесоповалов. Одним из первых в "списке Туполева" был Сергей Королев, "доходивший" в лагере. В "шараге" все знали: сделают проект (тогда работали над Ту-2) - выйдут на свободу. Позже, в годы войны, Сергей Павлович Королев работал на серийном авиазаводе, который был в эвакуации в Омске.


 



с начала