КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Анатолий Козлов

Совесть

Я родился через двадцать с лишним лет после Великой Отечественной войны. Но и когда подрос, лет через десять–двенадцать, память о ней в нашем народе была еще сильна хотя бы потому, что ветеранов тогда было очень много, да и литература о войне только еще набирала силу, а за ней и кинематограф не отставал. Рассказы и воспоминания о тех тяжелых испытаниях следовали за нами ежедневно и ежечасно. Тогда еще только-только вышли в жизнь первые поколения, родившиеся после войны, а все, кто был старше, помнили ее если не по фронту, так по жизни в тылу. Воспоминания и тех, и других потрясали нас своей правдой. И все же наши представления о войне – послевоенных поколений - были не столько правдой о ней, сколько набором символов и образов. С годами, сколько ни пытались сказать о ней правду в художественных произведениях, события военных лет от этого правдивее не становились, и даже порой покрывались еще большим туманом. Теперь я знаю почему. Сказать какую-то особенную правду о войне невозможно. Мы победили – вот и вся правда.

Но не терпелось объяснить – почему мы победили. Первые версии были такие: немцы дураки, а мы умные и хитрые, один наш солдат хитростью может сто немцев победить. В детстве я в это верил. А потом убедился, что все совсем не так. Русский народ, наоборот, порой до глупости доверчивый, прямодушный, и даже наивный. Даже образование нас не исправляет, а делает еще доверчивее и наивнее.

Потом говорили, что у нас оружие лучше. Да, наши танки Т-34 были для вермахта большой проблемой, а такие танки, как КВ у фрицев появились только к 1943 году. Наши винтовки СВТ немцы даже официально поставили на вооружение, и для немецкого пехотинца, кроме своего автомата МР-40 (Ирма), в порядке вещей было иметь нашу СВТ, особенно при обороне. А наши уникальные установки залпового огня Катюши – своеобразная русская артиллерийская дубинка, а штурмовики ИЛ-2… И все же Москву нам пришлось отстаивать голыми руками. Однако отстояли и перешли в наступление.

Следующие версии нашей победы были и вовсе пораженческие, дескать, закидали немцев трупами или союзники помогли… Берлин, говорят, можно было не штурмовать в лоб, а обойти, взять в кольцо. Фашисты бы сами сдались. Но маршала Жукова обуяла гордыня…

Все это тоже неправда. Тогда на одной чаше весов лежали тридцать миллионов солдат, а на другой вся Россия. Мы торопились потому, что и немцы торопились создавая ракеты с атомными боеголовками и реактивные самолеты. А у союзников, чего говорить, не было ни одного танка, способного один на один сразиться с немецким «Тигром» или «Пантерой». Кстати, в начале войны у французов и чехов танки были намного лучше немецких, но это их не спасло. А Берлин пришлось брать самим, потому что немцы уже подписали акт о капитуляции с союзниками. И не войди мы в Берлин, мы были бы просто свидетелями победы Англии, Америки и Франции над Германией, как уже это было в 1918 году, когда Россия, разгромившая Германию и потерявшая миллионы солдат, осталась не у дел и даже потеряла часть своих территорий.

Что же тогда было решающим фактором в победе? Может, русские чудо-богатыри? Насчет богатырей в предвоенном Советском Союзе, где хлеб и картошка были лакомством, тоже вопрос спорный. На фоне откормленных наглых немецких штурмовых бригад и выращенных в «инкубаторах» рослых солдат СС наш неказистый деревенский Ваня явно богатырем не казался. Но если не было богатырей, тогда что же остается? А остается, как в загадке про А и Б, что сидели на трубе, только чудо. Вот это самое чудо не преодолеть никакими панцер-дивизионами. Оно спасало Россию всегда и хранит ее пока по сей день. Это оно вооружило нашего воина сверхтерпением методично перетолочь немецкую военную машину в муку. «Прижал нас немец, - думал русский солдат, - крепко прижал. Ничего, потерпим, не такое терпели. Убьют меня, так ведь у меня брат Ванька есть. А его убьют, Колька пойдет, потом Оська, потом Степка... Глядишь, и кум Ансуп пригодится, мало ли что под пятьдесят ему. А ты за ним по тайге на лыжах угонись, он еще молодым три очка вперед даст! А там, глядишь, и дети подрастут… Рано или поздно кишки Гитлеру выпустим, дай Бог».

У каждого поколения в России своя Великая Отечественная война, каждый раз нам приходится по-новому осмысливать те события. И это не случайно. Если взглянуть на тысячелетнюю историю Руси, становится ясно, что у каждого поколения есть свое Куликово поле.

Я тоже скажу несколько слов от имени своих сверстников о войне, которую мы знаем только по рассказам ветеранов и по фильмам о ней, по военным мемуарам, по романам и по сохранившимся документам.

Нас часто упрекают в неточностях, в путанице мелких подробностей. Но скажу только, что с годами война эта приобрела некий символический образ, выявилась ее суть, так что теперь уже не так важно были ли наши солдаты в сапогах или в обмотках, с трехлинейками системы Мосина или с СВТ, имели ли они фляги стеклянные или алюминиевые. Конечно, для солдата все это важно – в ботиночках он в сорокаградусный мороз, в сапогах или в валенках сидит в окопе. Но не только это было решающим фактором нашей победы, во всяком случае, не главным.

Я расскажу об одном эпизоде той войны так, как запомнился он мне по рассказу одного фронтовика. Я даже не помню, в какой степени родства мы состояли. Он то ли какой-то пятиюродный дядька, то ли вообще чей-то знакомый. Я не помню, в каком звании он служил. Да и какое звание у бойца штрафного батальона – скорее всего, никакое, просто боец. Помню только его почерневшее морщинистое лицо, глухой кашель и пристрастие к крепким спиртным напиткам, среди которых тройной одеколон был не самым ядовитым.

Я не помню всех подробностей, могу что-то перепутать в экипировке, в вооружении, еще в какой-нибудь мелочи. Я не помню даже, на каком участке фронта и в какое время это происходило, но я помню главное… И, чувствую, что нельзя не рассказать.

Командир стрелкового батальона майор Боровой Иван Павлович хотя выправку имел отменную и даже лихую, на боевого командира походил мало. Был он, скорее, военный щеголь, франт и внешним видом больше напоминал этакого аристократа.

Вот и теперь даже в окопе на передовой он долго и тщательно вытирал подошвы сапог, о лежащую у входа в блиндаж плетенку из тальника, специальной палочкой счищал глину с хромовых голенищ. Взявшись за край плащ-палатки, закрывающей вход, на секунду остановился и, не поворачивая головы, отдал приказание часовому:

-Явится посыльный – немедленно ко мне. Устал – не устал, полумертвый, полуживой, ясно?

-Так точно, товарищ майор.

Боровой шагнул внутрь и тяжело опустился на осиновые нары.

-Чертова война, - со злостью пробормотал майор и, сложив руки на колени, замер, бессмысленно глядя на торчащий из стены гвоздь.

Больше всего Иван Павлович боялся оказаться в нелепой ситуации, не предусмотренной уставом. Рьяный исполнитель приказов вышестоящего начальства, он умело строил карьеру и продвигался по службе. Но три недели назад началось такое, что никакими уставами не опишешь. Двадцать второго июня немчура поперла через наши границы, педантично перемалывая все, что встречалось на пути продвижения германских регулярных войск.

Положение, в котором находился его батальон и он сам, с каждой минутой становилось более чем некудышное.

Накануне ночью бойцов и командиров подняли по тревоге. Получили приказ выбить прорвавшегося противника с захваченного рубежа (пока немцы не успели закрепиться) и держаться до подхода основных сил.

Приказ как приказ. Приказы не обсуждают. Только с самого начала всем было ясно, что никаких основных сил не будет, нет этих сил. А из ставки один за другим шли приказы о наступлении, о перенесении боевых действий на территорию противника. И командиры, не оценив толком обстановку, вновь и вновь гнали солдат вперед, лишаясь последних резервов.

Две трети батальона уже побывало в боях, пятясь от самой границы. Спешно приняв пополнение свежих бойцов и получив другого комбата взамен убитого, снова пошли в бой.

Едва в утренних сумерках стали различаться предметы, еще воздух не наполнился звуками первых птичьих голосов, прозвучал сигнал к атаке. Двигались молча, без шума, пригибаясь к земле и примкнув к винтовкам штыки. Омытые росой ботинки бойцов блестели, обмотки промокли, потемнели и отяжелели. Боровой шагал впереди, напряженно вглядываясь вдаль.

Немцы явно не ожидали. После успехов первых дней фашисты совсем обнаглели. Когда до окопов противника оставались десятки метров, грянуло яростное: «Ура!» вперемешку с ядреной руганью.

Вырытые нашими бойцами окопы немцы не успели ещё переоборудовать: бруствер, ячейки для стрельбы и проходы для метания гранат – всё было с противоположной стороны – откуда подошли немецкие войска. Спросонья фрицы не сразу и поняли, в чем дело. Высланные вперёд разведчики вовремя и бесшумно сняли часовых.

Красноармейцы бились остервенело, с дикой яростью, особенно те, кто уже «входил в соприкосновение с противником», с треском вспарывая штыками мундиры солдат вермахта, превращая глухими, чавкающими ударами прикладов головы врагов в кровавое месиво. Немцы почти не сопротивлялись. Не приученные к рукопашному бою, ошеломленные внезапным нападением, те, кому удалось вырваться, задали стрекача, побросав оружие и боеприпасы. Подтянувшиеся пулеметчики «сыграли» им напоследок такое «Лили Марлен», что их организованное отступление превратилось в бегство.

Боровой шел в сопровождении двух бойцов. Когда из блиндажа выскочил немецкий офицер с парабеллумом, один из солдат закрыл командира и получил пулю в грудь. Комбат, успевший подхватить смертельно раненого красноармейца, не задумываясь, выстрелил из пистолета и угодил немцу между глаз. Укладывая на траву умирающего бойца, совсем еще юного паренька, Иван Павлович видел, как бледнеют веснушки на его почти мальчишеском лице. Майору совершенно не к месту вдруг вспомнились строчки из устава, где говорилось о том, что рядовой боец должен защищать своего командира. За всю службу не нарушившему ни буквы приказа майору раньше это казалось само собой, теперь же ему стало не по себе.

Войдя в блиндаж, майор снял висевший на гвозде портрет фюрера и швырнул под ноги бойцам.

Приказ был выполнен. Противник выбит с занимаемой позиции. Вроде можно спокойно перевести дух. Да дальше-то что?

-Не знаю, - тяжело вздохнув, сам себе ответил Боровой. - Чтоб их, этих сволочей…

Он не зря маялся. Часа через три начнет темнеть. Наступать – приказа не было, да и бессмысленно, судя по тому, как постепенно затихала канонада слева и справа от их позиций, они уже находились в немецком тылу.

Отступать тоже нельзя без приказа - расстрел на месте, это Иван Павлович уже своими глазами видел. В суматохе первых дней в панике расстреляли молодого солдатика, сбежавшего из-под огня противника, как потом выяснилось, по ошибке. Его поставили на колени, и лейтенант войск НКВД выстрелил ему в голову из нагана, второпях забыв снять с него каску. Пуля каску не пробила, только сделала вмятину, и обреченный боец уткнулся носом в траву. Пока его поднимали и приводили в чувства, энкавэдешник подбежал к Боровому и выхватил у него из кобуры ТТ. На этот раз пуля прошла навылет… Он сам был в панике, тот офицер, погорячился. Его за это потом тоже по головке не погладили…

Майор Боровой все это понимал, но ведь тут и ситуация другая. Вспоминая это теперь, он приходил то в ярость, то в отчаяние.

-Назад пойдешь – дезертир. Здесь стоять – предатель, людей погубил, вместо того, чтобы отойти и выровнять фронт! Так и немцы ждать не будут: или вышибут ударом в лоб, а, скорее всего, возьмут в кольцо, тогда плен. Но если и вырвешься - все равно предатель! Что делать? Не знаю!

Майор отправил посыльного в штаб и теперь с напряжением ждал известий. Час - другой они продержатся. Перед боем батальон был усилен ротой автоматчиков и, кроме пехотных дегтяревых, на флангах имелось два расчета станковых пулеметов да плюс пять противотанковых ружей. Так что пехоту с танками можно остановить. Но ненадолго.

-Так не отсидеться нам тут. И отступать не моги! – Боровой с досадой хлопнул себя по коленкам - Проклятущая война, Чертов Гитлер!

Июньские события одна тысяча девятьсот сорок первого года – были досаднейшим недоразумением в военной карьере Ивана Павловича. Конечно, поступая в училище, он понимал, что на всю жизнь связывает себя с армией. И, хотя страна готовилась к войне, какая-то неоправданная надежда была, что все как-нибудь пройдет стороной. Или, в крайнем случае, если случится, то только будет способствовать продвижению по службе. Да так оно и произошло. Комбатом Боровой был назначен на днях. А до этого командовал резервной ротой.

Майор вытер носовым платком пот со лба.

-Ведь и посоветоваться не с кем! Политрук - молодой пацан, после училища. Смотрит преданно, как жучка, в глаза. А сам чего-то там в свой блокнотик чирикает. Небось, чуть - что - и первым побежит в особый отдел. Они - эти молодые - быстро науку усвоили: кто первый, тот и герой. А в атаку шёл впереди, в полный рост. Чудом уцелел. Кругом мужики опытные, поди, и выстрелить не успел. Теперь павлином ходит!

У младших офицеров спрашивать совета – обсмеют заглаза. Комбат!

- Часовой!

-Я! – откликнулся боец у входа!

-Лейтенанта Косоргина ко мне!

-Есть!

Не нравился майору этот Косоргин. Себе на уме. Молчит все. А видно, что в душе смеётся, потешничает. Да вот воюет паршивец отменно, толково, словно у себя в деревне на огороде трудится. И немцев бьет, и бойцов понапрасну не губит. Это же он, Косоргин, три недели назад батальон спас, вывел из кольца.

Вошел Косоргин, невысокого роста, кряжистый, как дубовый пень, лицо красное, обветренное, глубинной серости глаза с прищуром, будто смотрят все время вдаль.

-Разрешите войти?

-Да, - поморщился Боровой.

-Товарищ майор, лейтенант …

Майор нетерпеливо махнул рукой:

-Отставить доклад. Присаживайтесь.

Лейтенант примостился на пустых ящиках, отер ладонью лицо.

-Как там? - комбат кивнул головой в сторону окопов.

-Окапываются, товарищ майор.

-Ну, да…

-На правом фланге, где лес, вторую линию сделали на случай прорыва или обхода с фланга пехотой. Роем проходы для метания гранат. Правда, гранаты только наступательные...

Майор явно не слушал лейтенанта. Он только следил за интонацией и пристально вглядывался в его глаза, пытаясь найти нужное решение, изредка повторяя: «Да, да».

-Да, да. Конечно. Как там настроение?

-Боевое. Посты расставлены.

Помолчали. Боровой взглянул на Косоргина. Тот смотрел на него невозмутимо и спокойно, ни растерянности, ни даже волнения не видно на грубоватом лице лейтенанта.

-Ну, основную задачу мы выполнили?

-Так точно, товарищ майор, выполнили.

-Если что – продержимся.

-Так точно!

Майор вскочил.

-Что, ты, ей - Богу! Затрындил, так точно, так точно! Тоже мне, служака рьяный!

-Разрешите идти?

-Идите.

-Все шибко умные, - проворчал Иван Павлович, когда лейтенант вышел, - все знают как! У меня у одного в голове пусто, как у матрешки в брюхе!

Он устало откинулся к бревенчатой стене и от невероятного нервного напряжения впал в апатию и неожиданно уснул.

До поступления в военное училище Иван Павлович Боровой жил с отцом и матерью в городе. Отец – потомственный рабочий, работал на авторемонтном заводе. Был он на хорошем счету – передовик производства. Но то на работе... А дома, сколько помнит Иван, вечно уставший, мрачный, неразговорчивый человек. Только иногда по выходным, выпив больше обычного, поучал сына:

-Учись, Ванька, учись, как следует. Чтобы вот так не горбатиться с утра до ночи в мазуте по самое темечко. Чтобы человеком быть.

-Ты папку слушай, - шептала Ивану мать, уводя сына из кухни, – он правильно говорит. Мы вот – люди простые, неученые. А ты выучишься, станешь инженером, будешь с портфельчиком ходить. Все уважать начнут, звать по имени-отчеству, Иван Павлович.

А Иван и не думал возражать. Он и сам понимал, что рабочий класс хоть и главный, да действительно – не всю же жизнь железяки крутить! Однако инженером быть – тоже вопрос спорный. Вон дядя Юра выучился, инженер, а горькую потребляет почище отца, а говорит что?

-Мне, - говорит, - ничего не светит. Как был старшим участка, так и помру. У меня начальник всего на три года меня моложе. Так вместе до пенсии и дотянем. А я не такой, как некоторые. Я доносами карьеру делать не собираюсь.

Эти намеки Иван не очень понимал, но смутно догадывался, о чем идет речь. В ту пору люди действительно время от времени исчезали, порой бесследно, но говорить об этом, тем более при детях, было не принято.

-Военный – вот профессия, - думал Ваня Боровой. – И уважение к форме, и звания повышают, только знай – служи. А главное – офицер сразу уже человек другого сорта. Начальник над людьми. И чем дальше, тем большим человеком становишься. Офицеры – это те, кто руководит. Начальнику цена особая. При удачном раскладе вроде особой льготы получаешь. И все одним махом. Несколько лет потерпеть только в курсантах. И на пенсию военные рано уходят.

- Опять же, Ваня, - поучала мать, - в партию вступай, - партийным везде ход дают.

- А коммунисты в Бога верят? – спросил Иван мать.

- Что ты! – испугалась мать, - не дай Бог!

- А как же крестик? – удивился Иван, - я же крещеный.

Мать наклонила голову и сказала, как бы убеждая сама себя:

- А крестик пусть… Ты только не говори никому и не показывай.

Такими примерно наставлениями руководствовался Боровой, поступая после школы в военное училище. И всё складывалось неплохо. Ещё во время обучения Иван «службу понял» и усвоил, как надо вести себя с начальством и с подчиненными. И хоть чувствовал он, что всю жизнь свою посвящает армии, а только война эта совсем в его планы не входила и потому предстала перед ним непреодолимой стихийной силой, не укладывающейся в сознание.

Проспав часа два, Иван Павлович проснулся и взглянул на часы. Он выскочил из блиндажа и накинулся на часового:

-Вашу Бога мать! Я же приказывал: посыльного ко мне! Сплю – разбудите!

Часовой от неожиданности слегка присел и чуть не выронил винтовку.

-Так что, товарищ майор, не было посыльного. Минут пять тому приходил старший лейтенант Косоргин – нету.

Боровой резко замолчал и, побледнев, пятясь задом, ушел обратно, чуть не сорвав плащ-палатку над входом.

Снова наступила непривычная тишина. В лесочке запел соловей, отрицая войну, уставы и вообще все людские заботы. Бойцы отдыхали.

Иван Павлович сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.

-Времени больше нет, - повторял он. - Времени нет. Надо что-то решать. А что? Не знаю! Ох, твою…!

Ему вдруг вспомнился последний вечер дома, в кругу семьи. Он с женой сидел за круглым столом, накрытым белой праздничной скатертью, на которой стояла бутылка коньяка и наскоро собранные закуски. Ольга Николаевна, жена Борового, не плакала, но была бледна до чрезвычайности. Она старалась улыбаться и делала бодрый вид, чтобы расставание не было столь тягостным. Но ей это удавалось с трудом, и становилось только тяжелее. От этого ситуация приобретала совсем реальный и уже вовсе зловещий смысл. Дочки Ивана Павловича, Маша и Рита, одетые в нарядные платьица (днем они ходили все вместе фотографироваться на память), скакали вокруг стола и хлопали от счастья в ладоши. Как же: « Папка едет бить фашистов! Папка у них настоящий герой, как Буденный и Ворошилов!»

Теперь, как и в те минуты, все виделось ему в каком-то жарком красном мареве. Это было и несправедливо, и нелепо - и настоящая ситуация, и все, что связано с войной. Единственно значительными являлись мысли о том, что станет с семьей, если его вдруг сочтут предателем. Как тогда они станут существовать, на что жить?

Часовые тихо окликали друг друга.

От близко раздавшегося выстрела стоявший у входа красноармеец вздрогнул и несколько секунд недоуменно таращился на брезентовый полог. Оглядевшись по сторонам, он робко окликнул:

-Товарищ майор, товарищ майор!

Осторожно отодвинув завесу, заглянул внутрь. Майор Иван Павлович Боровой сидел с бледным лицом на земляном полу, в правой, откинутой в сторону руке, он сжимал табельный ТТ, из канала ствола которого выползала струйка порохового дыма. Он взглянул на часового слабо улыбнулся и произнёс дрожащими губами.

- Хотел пистолет почистить, а разрядить забыл.

Потом майор до конца своих дней с удивлением вспоминал, как в тот момент, когда он поднес пистолет к виску, его вдруг как будто кто-то схватил за руку и остановил. И Ивану Павловичу стало нестерпимо стыдно за себя, за свое минутное малодушие, перед своими бойцами, перед своей семьей, перед своей матерью и даже, в чем он признался и себе не сразу, а только много лет спустя, стыдно перед товарищем Сталиным. И Иван Павлович, открыв глаза, со злостью выстрелил в торчащий из стены гвоздь.

В сумерках батальон построился по линии окопов. Майор Иван Павлович Боровой командовал, понизив голос, но чётко и резко произнося слова:

-Батальон, равняйсь, смирно! Товарищи бойцы! Я принял решение прорываться к своим. Первым идет взвод автоматчиков лейтенанта Загородного. Отход прикрывают пулеметные расчеты сержанта Тихонова и ефрейтора Шлыкова! Все – митинг окончен.

Негромко зазвучали голоса командиров, выстраивающих людей в походную колонну. Постепенно растягиваясь, батальон неспешно двинулся вдоль опушки леса.

Проходивший мимо комвзвода Загородный тихонько, как бы сам себе, обронил, перемешивая русскую речь с украинской мовой:

- То ж дило. А то ще як бы воно зробылось…

Соловей по-прежнему заливался, не принимая всерьез людские печали. Наступала спасительная темнота.

 

2005 - 2008 гг.


 



с начала