КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Александр Волкович

Соленые уши штрафбата

Закон штрафбата: до первой крови. Кто его придумал? Война. Как и штрафные батальоны, рожденные суровой военной необходимостью.

С марша – в бой, в самое пекло. Назад – ни шагу. Струсивших, побежавших посекут пулемётами свои же, из заградительных отрядов. А что может быть позорнее, получить пулю от своих? Лучше уж поймать свинец в атаке, вместе со всеми, в орущей, стреляющей, бегущей, сломя голову, цепи, когда понимаешь, что за правое дело, или пан или пропал, когда - на миру и смерть красна.

Но лучше, конечно, - ранение. Желательно, легкое. Тогда, по ранению, тебя направят в лазарет, а потом – в обычный, линейный батальон, и станешь зачинать правое дело с полным на то правом: не с обидного обращения-призыва «Граждане штрафники, веселей, мать вашу за ногу!», а естественным и понятным приказом: «За родину, за Сталина, вперед!»

А пока:

- Штрафники, соленые уши! Кто заляжет – пристрелю собственноручно! Пошли!

Это комбат.

И поднимаются урки в атаку. Как миленькие. Комбат слов на ветер не бросает.

 

«Голова садовая, соленые уши» - любимая комбатовская присказка.

Хороший командир, душевный.

- За что, соколик, угодил в наши славные ряды, за какие грехи тяжкие? – допытывался он у молодого белобрысого бойца, выбрав его безошибочным чутьем бывалого вояки из нескольких десятков солдат пополнения, в основном необстрелянного, построенного в развернутую шеренгу.

Пополнение поредевшему батальону принимал собственноручно, как его называли, «штрафбатяня», взявший себе за правило беседовать с вновь прибывшими. А когда еще? После первой же атаки на сильно укрепленные позиции фрицев от отдельного штрафного батальона, брошенного на усиление подразделений армии, занявшей плацдарм под городом Кюстрином, мало что останется. ОШБ людьми пополнят, спору нет. Но командира новички должны запомнить. Еще живые. Он для них он нынче и впредь– и царь, и бог, и воинский начальник.

Основную массу вновь прибывших составляли такие, как рядовой Онищук,- молодые и не очень солдаты призывного и послепризывного возраста из только что освобожденных оккупированных областей Беларуси и Украины, осужденные уже в военное время за разные проступки, и которым различные сроки тюрем и лагерей были наспех заменены штрафным батальоном.

И тем, и другим, и третьим передовая - не только избавление от домокловых мечей лагерных сроков, судимостей, праведных и неправедных приговоров, но и реальный шанс оправдаться перед собой, людьми и судьбою, а если и пофартит – то остаться обеленными и живыми во вселенской мясорубке, смыв вину перед народом и страной собственной кровью.

Перед построением комбат бегло просмотрел личные дела прибывшей группы. Листали тощие папочки вместе с «особистом» батальона, щеголеватым капитаном СМЕРШа, державшимся перед комбатом, состоявшим в звании майора, но тоже штрафником, с подчеркнутой беспардонностью, граничащей с хамством.

Так себе, контингент, ничего особенного. Два-три «самострела», пытавшихся собственноручно нанести себе легкие ранения и тем самым избежать передовой. Осуждены за трусость.

Человек пять – обвиненных в преступной халатности и неисполнении боевого приказа и, следовательно, разжалованных и осужденных младших офицеров и сержантов из разных родов войск - публика воевавшая, битая.

Далее, по степени надежности – так называемые политические: осужденные и попавшие в штрафники за опрометчивые высказывания в адрес Советской власти, Красной Армии и существующих армейских порядков, квалифицированные военным трибуналом, как пособники империализма, пропагандирующие силу и мощь фашисткой Германии.

По правую руку с рядовым Онищуком стоял в строю пожилой мужчина в офицерской полевой гимнастерке с темными пятнышками снятых знаков различия на воротничке, обутый в кирзовые солдатские сапоги – разжалованный капитан-артиллерист; по левую – тощий «зэк» с нагловатыми глазами вприщурку, в ботинках с обмотками; далее – такие же, как этот бывший уголовник, люди с черными, загорелыми лицами и показным безразличием в пустых глазах, составлявшими разительный контраст с новеньким, свежезеленым обмундированием, надетым на исхудавшие от лагерных харчей тела. На черных, натруженных тюремной работой руках виднелись наколки.

Отдельной обоймой торчали в шеренге степенные отцы семейств, невзрачные и неуклюжие интеллигенты, которым военная форма шла, как корове седло, - политические, так называемые враги народа. Они и в строю постарались быть вместе, ближе друг к другу – по идейным соображениям.

Несколько горячих голов со сроками за служебные и хозяйственные преступления, самосуд, мародерство (их количество с переносом театра военных действий за пределы СССР значительно возросло).

А главная масса новичков – из числа ранее не воевавших, необстрелянных бойцов, получивших сроки разной степени тяжести еще до призыва.

За исключением прожженных уголовников, отмеченных солидными статьями УК и татуировками, к числу последних относился и рядовой Онищук – бывший железнодорожный стрелочник, по вине которого произошла (либо не была предотвращена) авария на железной дороге прифронтовой полосы где-то в районе Бреста. Пять лет тюрьмы были заменены Онищуку штрафбатом, куда он доехал после двух месяцев, проведенных в учебном полку под городом Новомосковском. Как, впрочем, и остальные новобранцы – номера расчетов станковых пулеметов «Максим» и ручных Дегтярева, бронебойщики противотанковых ружей ПТР, просто пехотинцы – автоматчики, рядовые стрелки, выбранные среди уголовного люда за хорошее поведение и патриотические настроения, добровольцы, второпях обученные азам наступательного и оборонительного наземного боя в составе стрелковых отделений, взводов, рот. И брошенные для латания дыр в наступающие войска.

Рядовой Онищук зацепил внимание комбата не только простодушным славянским лицом и белобрысой стриженой головой с торчащими из-под нахлобученной пилотки ушами, но и «фингалом», горевшим под глазом, отдающим фиолетовой желтизной.

- Упал с лошади, соколик? – ласково спросил его «штрафбатяня».

- Никак нет! – замялся тот под смешок сослуживцев. – Просто ушибся… О борт машины…

Перед прибытием на плацдарм, в дороге, еще в железнодорожной теплушке, следовавшей на фронт, молодого бойца обобрали ехавшие в одном вагоне урки из той же маршевой роты, выпотрошив из новенького солдатского «сидора» пачку махорки, кусок мыла и сухпаек в виде банки американской тушенки. Да еще «отоварили» несговорчивого попутчика кулаком в глаз. Чтоб не ерепенился.

Жаловаться конвою, охранявшему походное воинство в пути, Онищук посчитал зазорным. Не жалко было мыла с махоркой – не курил. Черт с ней и с тушенкой: не наелся, не налижешься. Но вот синяк…

- Так, за что, говоришь, был осужден? – переспросил комбат, отлично представлявший, что именно с молодым бойцом могло произойти в дороге и что ожидает его впереди в компании приблатненных однополчан. Неровен час и в спину стрельнуть могут… Насмотрелся на зэковскую вольницу и показную браваду так называемых законников: молодцы среди овец. Ухари среди таких вот, как деревенский увалень Онищук, схлопотавший, если ему верить, срок за чью-то безалаберность и халатность. Бои быстро расставят каждого на причитающееся ему место.

«Поберечь бы этого стрелочника, соленые уши… Правильный паренек, сразу видать», - пришел к выводу офицер.

Однако навалились фронтовые заботы, и комбату понравившийся молодой боец вскоре забылся. Сколько таких прошло перед глазами!

 

Определили новичка в роту противотанковых ружей, вторым номером или заряжающим, а напарником, наводчиком ПТР, стал у него один их тех бывших попутчиков, кто сожрал американскую тушенку в дороге и табачок скурил, бесстыжим образом изъяв из «сидора» новобранца.

Бронебойщик-«зэк» уже участвовал до этого в боях и противотанковым ружьем владел отменно.

Приносить извинения новоиспеченному напарнику он, как выяснилось, не собирался, хотя, как казалось, в душе себя за наглый, за компанию разбой корил. Выражалось сие в отборном мате.

«Интересная вещь: блатная групповуха! – думал иногда по данному и аналогичным поводам «штрафбатяня», до войны командовавший стрелковым корпусом, отсидевший половину десятилетнего срока, полученного по обвинению в пораженческих настроениях комсостава, и направленный на фронт после Курской битвы накануне Белорусской освободительной операции. – Когда вместе штрафники-бывшие уголовники собираются, то друг перед дружкой выпендриваются: каждый герой, хоть в навоз зарой. Поодиночке – либо шавка, либо храбрец безоглядный. Вот и пойми природу штрафбатовской отчаянности!»

Но только начались бои – и все обиды, симпатии и антипатии улетучились, будто дым после разрывов, а земля, в которую штрафной батальон на плацдарме зарывался, укрываясь от участившихся артналетов и бомбовых ударов, и в которой многие остались лежать навечно, уравняла в правах и шансах всех без разбору - начальников и подчиненных, уголовников и политических, молодых и пожилых, безвинных и виновных. Каждый стремился выжить. И не только выжить, но и победить.

Одним словом, война. Она, как известно, все спишет.

А через каких- то пару месяцев, после того, как узкий пятачок на западном берегу Одера, получивший название Кюстринский плацдарм, был основательно десятки и сотни раз перерыт немецкими снарядами и бомбами, после того, как закрепившемуся на нем с самого начала передовому отряду 5-й ударной армии со штрафным батальоном на острие, а затем войскам 8-й гвардейской армии удалось не только удержать плацдарм под шквалом атак, но и расширить его, - началось большое, самое главное на этом участке 1-го Белорусского фронта наступление в направлении на Берлин. Тогда, проводя инспекцию взводов и рот вверенного ему отдельного штрафного батальона на предмет пополнения личным составом перед решительным броском, известный нам майор-«штрафбатяня» в обросшем русой шевелюрой бойце с закопченным черным лицом узнал подмеченного ранее лопоухого рядового Онищука, то удивился и обрадовался ему, будто старому знакомому.

- Жив, курилка, соленые уши? И даже не ранен?

- Никак нет, не ранен, - глуповато улыбнулся бронебойщик, виновато глядя на командира батальона.

- Значит, еще повоюем вместе! – весело заключил майор, вкладывая в слово «вместе» двоякий смысл: и то, что оба пока еще живы, и то, что штрафбатовская принадлежность обоих никаким ранением либо контузией не отменены.

Вспомнил командир батальона и наградной список, поданный ему накануне начштабом по итогам оборонительных боев за плацдарм: фамилию отличившегося в бою рядового Онищука вымарал в списке награжденных капитан-«особист».

Расчет бронебойщиков подбил немецкий танк - из числа тех, что раз за разом валом накатывались на позиции, стремясь опрокинуть закрепившихся на плацдарме штрафников в мутный зимний Одер за их спиной. За уничтожение бронированной машины полагался минимум орден Отечественной войны. Однако Онищук только заряжал ПТР, а целился и дергал за курок его напарник – уголовник со стажем. В том числе – боевым.

«Особист» все разложил по полочкам: кто и что за подбитый немецкий танк из них заслуживает.

«Штрафбатяня» даже и не нашелся с другими аргументами…

«Молод еще боец, - подумал он об Онищуке и ему подобных. - Будут на его счету и награды, и ранения, лишь бы уцелел».

О себе комбат не думал. Он был «штрафбатяней» и ему полагалось решать и заботится в первую очередь за других и о других.

 

И вот поступил приказ наступать. После яростной артподготовки окопавшиеся роты поднялись в атаку дружно, пошли вперед бодро: до Берлина было рукой подать. Еще ближе – до немецких траншей, ощетинившихся огнем из всех видов оружия.

- Веселей, братва! Навалимся! – подбадривал людей «штрафбатяня».

Никого из подчиненных понукать не пришлось – победа маячила совсем близко.

Ротные командиры, взводные шли в первых шеренгах. А штрафная уголовная, приблатненная и прочая нарванная публика, на чью дерзкую бесшабашность в сражении тайно и явно делал ставку не только командир батальона, но и начальники значительно выше, совершила то, что и должна была совершить: оборонявшиеся рубежи немцев были смяты. Дремавший джин штрафбатовской отваги оказался выпущенным из бутылки на погибель врагу.

И пошло, и поехало.

И все бы ничего, да вот потери оказались несоразмеримо тяжелыми.

Дело в том, что наступал батальон… по минному полю, проделать проходы в котором надо было скрытно, непосредственно перед наступлением. Однако оказалось, что свои же противопехотные мины устанавливались в ходе обороны впопыхах, снаряжены были не извлекаемыми взрывателями, а подрывать их на месте либо тралить танковыми тралами не хватило ни времени, ни средств, ни другой возможности. Кроме как – пустить вперед штрафников…

Война все спишет. Семь бед – один ответ.

 

Успех наступления, достигнутый в том бою штрафным батальоном, закрепили и развили другие подразделения, а значительно поредевший, периодически пополняемый людьми штрафбат участвовал еще во многих боях и дошел до Берлина.

Многих недосчитались, очень многих. Из личного состава батальона в восемьсот человек, начинавших бои под Кюстрином, в живых остались единицы. Погибли многие офицеры, сержанты и рядовые: командиры рот и взводов – их выщелкали немецкие снайпера; почти все пулеметные расчеты – добыча вражеских минометов и артиллерии; легли под гусеницами «тигров» и «фердинандов» не самые удачливые бронебойщики.

Раненых и покалеченных решением военного трибунала освободили от уголовной ответственности за совершенные ранее преступления, многие их них перестали считаться врагами народа, смыв вину кровью.

По злой иронии судьбы, большинство ротных сослуживцев Онищука получили ранения и увечья на том самом минном поле, проходы в котором наши не успели проделать перед решительным наступлением с Кюстринского плацдарма.

В том памятном утреннем прорыве погиб среди других и капитан-«особист», заменивший убитого командира роты автоматчиков и поднявший, залегших было штрафников, в атаку.

Командира штрафбата убили значительно позже, уже в Берлине после подписания капитуляции.

Погиб «штрафбатяня» от пули немецкого пацана из «фольгсштурма», стрельнувшего наугад в группу советских солдат и офицеров, осматривавших развалины.

Рядовой Онищук, сопровождавший комбата, при этом присутствовал и даже сам закрыл ему глаза.

Когда к умирающему офицеру бойцы сопровождения приволокли перепуганного немецкого мальчонку, сделавшего бессмысленную очередь из «шмайсера», майор, затихая, прохрипел:

- Уши ему надрать, уши…

Он, наверное, хотел добавить свое любимое словечко «соленые», но не успел…

 

А штрафник Онищук каким-то чудом на страшной войне уцелел. Ни царапинки не получил боец ни в одном из жестоких боев, в которых пришлось участвовать в последние месяцы сражений. Хотя не раз смотрел смерти в глаза.

Такое тоже бывает.

Впрочем, до дома он доехал не скоро.

По окончанию боевых действий и расформированию штрафного батальона, где Онищук числился уже первым номером расчета ПТР (напарник был тяжело ранен и направлен в медсанбат с последующим снятием судимости), рядового Онищука взяли под стражу и повезли под конвоем в далекий сибирский лагерь для продолжения отсидки полученного ранее срока.

Кто-то из наиболее рьяных и въедливых членов армейского трибунала, рассматривавшего его дело, убедил заседавшую «тройку» и настоял на том, что, по сути, боец отдельного штрафного батальона гражданин Онищук свою вину перед советским народом и государством кровью фактически не искупил, так как за пять месяцев, проведенных на передовой, не получил даже легкого ранения.

Подтвердить геройское поведение солдата в бою не смогли его командиры, как правило, погибшие.

Представлений к поощрению и награждению в личном деле также не имелось.

 

Последующие четыре с половиной года Онищук провел в заключении. О своем фронтовом штрафбатовском прошлом он вспоминал часто, но никому ничего не рассказывал.

Но только иногда, даже спустя много лет после войны, на которой фактически «отмотал» свой, никем не учтенный, срок, старый солдат, разбуженный среди ночи каким-то внутренним толчком, как бы явственно слышит знакомый голос «штрафбатяни», влекущий окопную братию в очередную смертельную атаку:

- Вперед, сучьи дети! Веселей, соленые уши!

Даже во сне ветеран ни на кого не таит обиду и зла. Понимает: так было надо. Во имя Победы.

 


 



с начала