КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Игорь Бахтин

Сидоркин

Смотри всегда на сердца сограждан. Если в них найдешь спокойствие и мир, тогда сказать можешь воистину: се блаженны.

А.Н. Радищев

 

 

В воскресенье часов в десять утра к Столетову зашёл его сосед Сидоркин Степан Петрович сухощавый старик с морщинистым лицом и живыми голубыми глазами. Он был гладко выбрит, от него пахло одеколоном, на пиджаке блестели ордена и медали, туфли его были начищены до блеска. Он крепко пожал руку Столетову и сказал хрипловатым баском:

- Приходи ко мне часика в три, Вася. Я сейчас на кладбище еду: сегодня, год как моя Дуся померла. Там меня уже дочь ждёт, звонила только что. Приходи, посидим, помянем рабу Божью Ефросинью. Мы с тобой, считай, тридцать годков в соседях мирком да ладком прожили. В доме-то старожилов не осталось: кто продал хату, кто поменялся, кто помер. Кроме нас с тобой, Прохоровы долго держались, да и те недавно к детям в станицу уехали. Квартиру Прохоровых купил какой-то из "новых". Заодно и две соседние присовокупил. Бригада там пашет денно и нощно, евроремонт делают. Он из трёх квартир одну делает, рабочие говорят, бассейн у него в квартире будет. Ходит павлином этот новый, ни с кем не здоровается. Короче, приходи, Вася, буду тебя ждать, больше никого не будет.

Закончив свой длинный монолог, старик закашлялся. Столетов знал, что сосед его любит поговорить, он подождал, когда старик прокашляется и лишь тогда спросил:

- Может мне с тобой поехать? Помогу тебе там чем-нибудь. Сам знаешь, Петрович, надоело дома сидеть, жена на смене, а от телевизора уже опух.

Сидоркин покачал головой:

- Спасибо, Вася. Мы с дочерью хотим вдвоем побыть.

Столетов понимающе кивнул головой, и Сидоркин ушел, тихо прикрыв за собой дверь.

В три часа Столетов пришёл к соседу. Они уселись на маленькой кухне за кухонный стол, над которым висел портрет маршала Жукова, вырезанный из какого то журнала. Старик поставил на стол отварную картошку, хамсу солёную, миску с квашеной капустой, солёные огурцы, блюдце с тонко нарезанным салом с мясными прослойками и хлебницу с большими кусками белого хлеба. На столе была и бутылка "Московской".

Столетов сглотнул слюну: он не ел ничего со вчерашнего вечера. Жили они с женой сейчас на её смешную зарплату больничной медсестры. Сидоркин положил Столетову на тарелку картошки, несколько кусков сала, налил рюмки и, подняв свою, сказал:

- Давай, Вася, выпьем за упокой души жены моей Ефросиньи Лукиничны. Хорошо мы с ней жили, хорошо.

Они молча выпили, и Столетов, закусив огурцом, стал есть. Его сразу развезло, он старался есть медленно, соблюдая приличия, но получалось, видимо, не очень и Сидоркин, внимательно на него посмотрев, вдруг засуетился, побежал к холодильнику, принёс большой кусок отварной колбасы и, накромсав её ножом на тарелку Столетову, извиняюще проговорил:

- Совсем забыл про колбасу. Ешь, ешь, соседушка. Голод не тётка, а мать родная.

Столетов с набитым ртом пытался протестовать, но Сидоркин грустно повторил:

- Ешь на здоровье и не стесняйся, соседушка. И давай, Вася, выпьем за солдат, которые не вернулись с войны. Вечная им память и слава.

Они выпили. Старик не закусывал. Он пожевал кусочек хлеба и сказал задумчиво:

- Я тоже мог не вернуться. Мог сейчас лежать в братской могиле с миллионами наших парней. Считать не считал, но раз десять я со смертью совсем рядышком был. Под Курском за один только день из моей роты сразу сорок семь ребят полегло, а меня только царапнуло за щёку. А в Берлине мина, девять осколков поймал, две до сих пор в лодыжке сидят у меня, в запарке не вытащили врачи. Вот обидно было, где умереть. Думал, какая несправедливость: мы уже у них в их логове и до победы часы оставались. Выжил Сидоркин сидит перед тобой.

Сидоркин положил в тарелку Столетова колбасы и картошки и продолжил:

- А сегодня я, почему-то подумал: может быть, лучше бы было мне тогда под Курском вместе с моими ребятами в земле остаться. Пацанам тем по восемнадцать было, не целованные, чистые мальчишки. Они перед тем боем первый раз в жизни спирта попробовали. Знаешь, почему Господь к себе их до срока призвал? Потому что знал он, какая жизнь в России наступит. Пожалел он их, забрал к себе в райские кущи, что бы ни довелось страдать им и их детям сейчас. А таких вот, как я маленьких и сереньких оставил жить, что бы мы вдоволь вкусили земного рая. Сидоркин ткнул пальцем в экран работающего с приглушённым звуком телевизора на экране, которого бесновалась артель юмористов и юмористок.

- Видал? - сказал он раздраженно. - Гнусь сраная повылазила изо всех дыр. Не стыда не совести у зверюг, говорят все, что на ум придёт. А что дети у телевизоров могут сидеть, об этом не думают. Деньги, деньги, деньги, разум людям они затмевают. Господи, прости меня грешного за мысли такие: думаю я иногда: хорошо, может быть, что мои ребята, погибшие под Курском такой дряни не видят.

Сидоркин встал и выключил телевизор.

- Что с тобой дядя Стёпа? Обидел тебя кто? Ты скажи, я им рога-то пообломаю, - участливо спросил Столетов, подбирая хлебом остатки картошки с тарелки.

Старик махнул удручённо рукой, налил ещё по рюмке, спросил совсем о другом:

- Завод-то стоит?

- Стоит, - ответил Столетов. - Говорят, не то японцы, не то корейцы купили; ребята видели, какие-то узкоглазые крутились на заводе. Что потом с заводом будет пока не известно.

- Демократия! - хмыкнул Сидоркин. - Это означает власть народа. Наша с тобой власть-то есть. Так ведь, Вася?

- А то! - поддержал сарказм старика Столетов, усмехаясь.

Сидоркин поднял рюмку:

- Ну, давай тогда выпьем за нас с тобой и в нашем лице за весь наш народ и пожелаем друг другу здоровья и терпения. Пожелаем счастья обманутому народу.

Столетов, выпив и закусив хамсой, которую съел с головой, сказал примиряюще:

- Может еще и наладиться жизнь. Не может же так вечно быть.

- Во, во, - быстро заговорил Сидоркин. - Вот, так у нас всегда. Выпьем, поедим, и уже кажется нам, что всё образуется, наладиться, устаканится. Помню вот на этой же кухне мы с тобой и раньше сидели, коммунистов поругивали. Да оказалось-то, что время то для народа простого золотым было, как не крути. Вот только бесхребетными они стали коммунисты, в тыл к себе лазутчиков допустили, и капитулировали. А лазутчики эти быстренько раскроили страну на куски, и новые князья страной володеть стали. И мы с тобой, Василий, тоже вину имеем за такое положение вещей, за то, что клюнули на посулы хитроманов. Голосовать ходили за беспалого.

Сидоркин сел на своего конька. Выпив, он начинал говорить "за жизнь", любил рассуждать о политике. Столетов, подперев голову кулаком, слушал старика, не перебивая. Ему было хорошо: разморило от выпитого и обильной еды. Старик же говорил, без остановок, как пописанному, гладко и монотонно:

- У меня, Вася, вся твоя жизнь перед глазами прошла. На свадьбе твоей я отцом посаженым был. Помню, как ты квартиру эту от завода получал, как новоселье справляли, как потом сына твоего крестил. Праздники вместе справляли, дни рождений, на маёвки ходили, субботники, в заводской санаторий-профилакторий отдыхать ездили. Тридцать лет пробежало! Для истории вроде и не срок, а как круто всё поменялось. Будто и не было той жизни, остались одни воспоминания. Но не это меня сильно беспокоит, что народ обеднел, что брошен он выживать кто как может, что голодает народ и без работ ходит... это ладно, это мы привыкшие, это у нас уже не раз бывало, даст Бог и в этот раз выкарабкаемся. Вот, что беспокоит: я тут вспомнил один случай, как я твоему Ваньке, когда увидал, как он сигарету в руке прячет, затрещину отвесил, посчитал за дело правое, нужное, и за ухо его к тебе привёл, а ты, помню, ещё ему от себя добавил, и без велосипеда он остался. Ты, вспомни, Василий, дети со взрослыми здоровались, мужики наши мимо тех, кто распоясывался не проходили - вразумляли, старухам по башке не давали, что бы пенсию отобрать, детей на помойки не выбрасывали, девушки на шоссе, тьфу! работать не шли, ребята наши, что такое наркотики не знали. А сейчас? Сидят пацаны сопливые, пиво сосут и не только пиво, матом кроют почём зря, при стариках и детях, гогочут как чокнутые, а все мимо идут, хоть бы кто их усовестил. Видел недавно своими глазами, чуть не вырвало меня: парнишка стоит, лет семнадцать ему, а рядом девушка его, юбку раскинула, отливает прямо при нём, ржёт конём и по телефону говорит. Наверно, такого в пещерном веке даже не было. Вот о чём мое сердце плачет, о том, что народ очумел, а лекарства ему не дают от этой болезни. И там наверху об этом не пекутся, чего только не решают, только бы не о народе говорить, им это хуже пареной редьки, мозги напрягать о каком-то народе, да и не знают они, что это такое, где он этот народ обретается и чем живёт. Отдали суки, всё торгашам решать, а торгаш он мать родную продаст за хорошие деньги.

Старик ещё долго говорил в этом ключе: критиковал Думу, Правительство, Президента, олигархов, а Столетов, не перебивая, слушал его. Когда старик выговорился, он протянул руку к бутылке и, увидев, что водки там осталось на донышке, сказал:

- Хотел за деток наших выпить. Давай, Вася, сходим в павильон. Выпьем по кружечке пива.

- Может на сегодня хватит? - робко предложил Столетов.

Но старик уже встал и стал одевать свой пиджак с орденами и медалями.

- Ты не волнуйся, Вася, деньги у меня есть, и чувствую я себя сегодня хорошо. По кружечке. По одной и домой. Сегодня "Белорусский вокзал" по телевизору будут показывать.

Они вышли на лестничную площадку и вызвали лифт. Лифт подъехал почти сразу. Двери лифта открылись, в кабине стоял хорошо одетый господин, лениво пожевывающий жвачку.

- Не помешаем? - спросил его Сидоркин, улыбаясь.

Мужчина грубо ответил:

- Давай, давай, дед, заходи, не тяни резину.

Мужчина нажал на кнопку, и они поехали.

Сидоркин, продолжая улыбаться, спросил у мужчины (это был новый, скупивший три квартиры над Сидоркиным):

- Как ремонт продвигается, сосед?

Мужчина на мгновенье перестал жевать, и не глядя на Сидоркина, процедил:

- А тебя это парит?

Старик опешил от такого ответа и не нашёлся что сказать. Столетов хотел осадить мужчину за грубость, но тут лифт остановился, и мужчина шагнул из лифта. В ту же секунду прозвучали два не громких хлопка, запахло порохом, и мужчина стал медленно заваливаться на бок.

Мужчина упал у дверей лифта, и под ним быстро стала растекаться красно-бурая кровь, нога его конвульсивно дёргалась. Старик, а за ним и Столетов шагнули в подъезд. У тела стоял мужчина в натянутой на голову шапке с прорезями для глаз, в руке у него был пистолет. Он резко его вскинул на появившихся из лифта Столетова с Сидоркиным. В дверях подъезда стоял ещё один бандит, тоже в маске и с пистолетом. Он крикнул гортанно Столетову с Сидоркиным:

- Стоять всем, если жизнь дорога. И зло и нетерпеливо своему подельнику: "Чё ты телишься, давай, давай контрольный".

Мужчина нагнулся, приложил к голове лежащего пистолет и нажал на курок, отвернувшись. Выстрел прозвучал глухо, тело дёрнулось и затихло. Столетов с Сидоркиным стояли окаменевшие. Первым пришёл в себя старик. Он каким-то не своим голосом сказал, схватив только что стрелявшего за плечо:

- Что ж ты делаешь, сволочь? Это, что такое происходит, среди бела дня людей, как куропаток отстреливают!

Бандит толкнул Сидоркина, старик чуть не упал. Столетов подскочил к нему, придержал, но тот оттолкнул Столетова и пошёл на бандита. Столетов жалобно сказал: "Не надо Петрович". Но старик шёл на бандита. Что-то было такое в лице старика, что бандит стал отступать назад, пятясь к выходу и держа старика на мушке.

- Сдрейфили суки, сдрейфили поганцы, - сказал Сидоркин хрипло, наступая на бандитов. - Вы же твари, за деньги мать родную убьёте. Падлы вы, не люди.

Столетов шёл сзади и пытался удержать старика. Раздался выстрел. Выстрелил тот, что стоял в дверях. Старик недоумевающе остановился, рубашка его быстро набухала от крови. Он посмотрел непонимающими глазами на Столетова, закачался, Столетов подхватил старика.

Бандиты выскочили во двор, взревел мотор мощной машины, взвизгнули колёса. Столетов, поддерживая ослабевшего старика, глотая слезы, гладил его по седой голове. Старик, слабо улыбаясь, теряя силы, сказал Столетову:

- Всё хорошо, Вася, дрейфили, старика сдрейфили. Такие нас никогда не победят. Вот ведь где меня пуля нашла. Гадала мне одна цыганка, говорила, от пули я умру... я смеялся: "от пули умереть не стыдно". Увижусь я скоро с ребятами из моей роты и Дусенькой моей.

 

Голос его слабел, он уже шептал: "В туалете за бачком завещание лежит, дочери квартиру отписал, успел ей ещё сказать. Проследи чтобы она взяла. Гадов много".

В подъезд стали входить люди, они молча останавливались и смотрели на старика и Столетова, который гладил старика по волосам и плакал. Когда приехали "Скорая" и милиция, старик был уже мёртв. На лице его застыла светлая улыбка.

 


 


Глубокий минет.


с начала