КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Большегоров Алексей

Хозяйка чужих снов

Мистическая быль

Глава 1

Она родилась на Псковщине, в уездном городке Остров в 1911 году. Отца помнила смутно. Родители развелись незадолго до революции, когда девочке не исполнилось и шести. Последний раз она видела его в ночь на Рождество. Отец подарил ей огромную фарфоровую куклу с блестящими белокурыми волосами, задумчиво поцеловал в лобик и растворился в ночи. От него пахло табаком и водкой. Позже она узнала, что он мог не просыхать неделями, пока не спускал последнюю копейку. Он служил в банке, и обычно снисходительное к нему начальство однажды не вытерпело. Впрочем, вынужденная отставка оказалась недолгой. Новая власть остро нуждалась в профессионалах, и его таланты оказались востребованы. Как пострадавший от царского режима, он был даже повышен в должности а, взявшись за ум, то и вовсе сделался управляющим, став, таким образом, начальником над своими гонителями. Месть не входила в число добродетелей Александра Ивановича, и затаившие злобу сослуживцы записались в число его нечаянных друзей. Спустя годы именно они и сгубили его, написав коллективный донос в НКВД. Его, к удивлению, не арестовали, а, выразив политическое недоверие, отправили на досрочную пенсию. Повторную опалу он, однако, не пережил, ударился в запои и, как поговаривали злые языки, умер в нищете и забвении.

Получив свободу, мать осталась без средств, и с маленькой Верой на руках перебралась в Петроград к брату. Жили тяжело, но не отчаивались. Татьяна Павловна окончила классическую гимназию с отличием, говорила на трех языках, и благодаря протекции высокопоставленного большевика, ее дальнего родственника, смогла устроиться секретарем в Смольный. Близость к власти помогла им пережить разруху и голод, а всепобеждающее жизнелюбие преодолеть трудности и невзгоды. Одаренная от природы и направляемая твердой материнской рукой, Вера быстро постигала школьную премудрость. Мать не могла нарадоваться успехам дочери, и когда повзрослевшая Вера объявила ей, что станет врачом, безоговорочно поняла и приняла ее выбор.

Шли годы. Вера выучилась, пошла работать. Угловатая некрасивая девочка подросток превратилась в привлекательную, знающую себе цену женщину. Нет, красавицей она не стала, но приобрела шарм и скрытую флером добропорядочной воспитанности чувственность. Ее невысокий рост с лихвой возмещали огромные, унаследованные от матери цыганистые глаза, томно обволакивавшие вас при первой же встрече. Густые, темно-русые волосы свободно ниспадали на плечи и придавали ее лицу женственность и обаяние, тогда как длинные, трепещущие, словно на ветру, ресницы сообщали ему тот самый, дышащий соблазном бархатный взгляд, от которого теряли голову закоренелые холостяки и отпетые женоненавистники. Ладная, чуть помпушистая фигура делала ее похожей на мопассановскую Пышку, а незлобивый отходчивый характер, легкость в обращении и живость нрава широкими смелыми мазками дописывали ее портрет.

Мужчины заглядывались на нее, некоторые были настойчивы. Она догадывалась, что нравится многим и, отпуская временами погулять на воле свою чувственность, обычно останавливалась на полдороге. Она не спешила. Примеры чужой уступчивости не вдохновляли Веру. Она знала цену мужским обещаниям, брошенным в минуту желания. Увлеченная медициной, она допоздна задерживалась в институте, оставалась на ночные дежурства и не задумывалась о браке. Она мечтала о поприще хирурга, а не мужниной жены или просто удачливой любовницы. И здесь она преуспела, ее заметили. Выдающийся нейрохирург того времени профессор Поленов пригласил ее к себе в клинику. А в декабре тридцать девятого военврач Снегирева отправилась на свою первую войну...

***

Паровоз издал истошный гудок, и состав тронулся, медленно набирая ход. Через два часа санитарный эшелон подошел к линии фронта. Впереди шел бой. Финны сопротивлялись отчаянно, наступающие войска Красной Армии несли огромные потери, пытаясь выбить их из здания вокзала. Полоса вражеской обороны опоясывала железнодорожную станцию Койвисто и упиралась в берег Финского залива хорошо оборудованными артиллерийскими дотами. Шквальный пулеметный огонь не позволял бойцам обойти станцию с флангов, залпы орудий крошили лед, блокируя попытки советских танков прорваться к Выборгу со стороны залива.

Танковый взвод старшего лейтенанта Митрохина, вел бой за высоту 65 в двух километрах к востоку от Койвисто. Запросив поддержку артиллерии и используя дымовую завесу, легкие Т 26 незаметно подобрались к высоте и, оказавшись на позиции огня, прямой наводкой расстреливали орудия противника. Финские расчеты, не предупрежденные собственной пехотой, увидев на своих позициях русские танки, в панике разбежались. Их старые гаубицы времен японской войны, доставшиеся в наследство от императорской армии, не могли бить прямой наводкой, и застигнутые врасплох финны так и не сделали ни одного выстрела. Овладев высотой, Митрохин развернул свои танки, и на полном ходу подлетел к станции. Зайдя в тыл финской обороне, Т 26 молниеносным броском прорвались к вокзалу, открыв по нему прицельный огонь из пушек.

Деревянное здание запылало. Спасаясь от огня, финны падали как подкошенные, попадая под пулеметные очереди стремительно несущихся танков. Надрывно рыча моторами, быстроходные Т 26 догоняли несчастных, и, прекратив убийственный огонь своих башенных пулеметов, давили людей гусеницами. Клацая железом, они наматывали на себя дымящиеся, порванные в клочья человеческие останки, закатывали их в землю, оставляя красно-черные полосы на еще не тронутом дыханием войны снеге. Чудовищная вакханалия кровавой охоты туманила рассудок танкистов, а отчаянный бег обреченных на заклание жертв только подстегивал животный инстинкт убийства. Еще чуть-чуть, и поднятые в атаку красноармейцы оказались бы под гусеницами летящих навстречу им танков. Митрохин опомнился вовремя, приказав экипажам остановиться.

Последние две версты и состав остановился в двухстах метрах от догорающего вокзала. Начали принимать раненых. Их свозили отовсюду. Много тяжелых, подорвавшихся на минах, с оторванными или просто обмороженными ступнями, красно-синими пальцами на руках и ногах, они стонали и умоляли пить. Вера разрывалась на части, так много надо было успеть. Одну операцию сменяла другая, поток раненых нарастал с каждым часом. Бой ушел далеко вперед, враг отступил к Выборгу и грохот несмолкающей канонады доносился с противоположного берега залива. Вера забыла, когда спала, но усталости не ощущала вовсе. Ее лицо лихорадочно горело, движения приобрели четкость, пальцы безошибочно чувствовали чужую страдающую плоть.

Постоянно сталкиваясь со смертью и наблюдая ее в разных, нередко неприглядных подробностях и ипостасях, она со всем максимализмом молодости ненавидела ее и боролась с ней, как только могла и умела. А умела она немало. Ночные бдения и дежурства, бесконечные вскрытия и операции под руководством великих учителей научили ее профессии. В свои двадцать восемь она состоялась как врач и стала неплохим, очень неплохим хирургом. Но не одна нейрохирургия занимала ее. Еще студенткой она увлекалась психологией и психоневрологией, исследования академика Бехтерева возбуждали ее ум и будили воображение, а слухи, чем занимается доктор Сагилевич, проводивший секретные опыты над людьми в Институте мозга под патронажем Особого отдела НКВД, приводили в священный трепет.

***

Взгляд умершего ночью солдата целый день не выходил из ее головы. Его синие, обжигающие морозом глаза, казались огромными на истонченном побелевшем лице. Всякий раз, когда он слышал ее голос, они настойчиво искали ее глаза, пытаясь ухватиться за них, как за последнюю спасительную опору. Ему уже нельзя было помочь, ампутацию сделали слишком поздно, и сепсис захватил весь его организм. Ее не было рядом, когда он умер, но перед тем как уйти в операционную, она подошла к нему, чтобы поправить сползшее на пол одеяло. Его взгляд поразил ее. Нет, в нем не было страдания или мольбы, ничего такого она не увидела в этих синющих, распахнутых навстречу неизбежности, глазах. Взор солдата светился ужасом, он исходил откуда-то изнутри, из самого его естества. И это не был ужас страдания тяжко раненой и умирающей плоти. Равнодушное к боли тело не чувствовало ее. Ей вдруг открылась та жестокая беспощадная истина, что она видит страдания обнаженной, одинокой души, идущей навстречу неведомому. Уход из материального, осязаемого мира пугал солдата тем запредельным одиночеством, в котором сейчас пребывала его душа. Она кожей чувствовала этот льющийся из его глаз леденящий поток, он струился уже по ее лицу, сковывал и обдавал холодом ее собственное тело. Стряхнув оцепенение, она отпрянула назад и, забыв про одеяло, в смятении выбежала прочь.

Покончив с операциями, Вера вышла подышать из пропахшего бинтами и карболкой вагона. Морозная свежесть пьянила ее и, держась рукою за поручень, она долго стояла, с наслаждением вдыхая ледяной, ничем не пропитанный воздух. Вокзал сгорел дотла. Одна лишь печная труба, взорванная посредине, печально напоминала о нем. Закутавшись в уютное тепло полушубка, Вера двинулась вперед по железнодорожному полотну. Легкая поземка бежала ей навстречу, поднимая перед собою мелкую снежную пыль. Стук саперных молотков разрезал хрустальную тишину дня. Финны заминировали ближайшие подходы к станции, и все пространство перед вокзалом было усеяно минами. Закончив разминирование, саперы перешли на другой, более дальний участок, оставив после себя, на месте еще не остывшего пепелища, жизнеутверждающий знак ”Проход разрешен. Мин нет”

Вера подошла к знаку. Воткнутый глубоко в снег, он блестел на солнце серебристой, свежеположенной краской. Она огляделась. Вокруг не было ни души. Ей захотелось осмотреть пожарище. Сделав несколько шагов, она очутилась возле камина, чья изуродованная труба грустно взирала на округу. Сама печь почти не пострадала. Только яшмовые, украшенные царскими вензелями изразцы сильно закоптились. Она поймала себя на мысли, что вся эта прокопченная имперская мишура символично вписалась в царящую повсюду картину хаоса и разрухи.

Стали подмерзать ноги и, посчитав свое любопытство удовлетворенным, она собралась, было уходить, как ее взгляд привлек круглый предмет, лежавший на почерневшей балке обрушившихся стропил. Оторванная человеческая голова мерзко осклабилась и смотрела на нее стеклянными застывшими глазами. Тщательно причесанные соломенные волосы и залихватски загнутые кверху усы, облитые черной краской, смотрелись жутковато. Очевидно, заглянувшие сюда саперы решили поразвлечься. Громко каркало воронье, доносился собачий лай. Вера прошла за пепелище и в изнеможении прислонилась к дереву. Страшная картина вчерашней бойни открылась ей. Повсюду были разбросаны раскромсанные, вдавленные в снег и еще неубранные трупы, следы от танковых гусениц проходили прямо по ним. Весь снег за вокзалом был буквально изрезан ими. Человеческие следы и пятна крови виднелись на нем не так явственно, легкий снежок, выпавший утром, успел припорошить их. Оголодавшие, брошенные хозяевами псы жадно набрасывались на мертвечину и, злобно порыкивая друг на друга, рвали на куски не успевшее окончательно заледенеть мясо. Чуть поодаль своей очереди ждали другие, оттесненные от добычи более сильными сородичами. Они то и заходились нетерпеливым, алчущим лаем. От этого зрелища Вере подурнело, тошнота подступила к горлу. Она вытащила из запазухи флягу и сделала пару глотков. Приятное тепло растеклось по телу, а затем навалилось безразличие. Какая-то заторможенность и тупость овладевали ею. Убрав флягу, она неторопливо и слегка пошатываясь, побрела назад к поезду. Увиденное ужаснуло ее, она хотела рассказать обо всем доктору Верещагину или кому-нибудь еще, но пока шла, передумала. Необъяснимая череда арестов лично знакомых ей людей и коллег по работе выучили ее осторожности.

Она вспомнила о Сагилевиче. Экстремальный парапсихолог и знаток гипноза тоже ведь не избежал злой участи. Пару лет назад вместе со своим куратором Глебом Бокием, руководившим тем самым Особым отделом НКВД, он был арестован и, по всей видимости, как и сам Бокий, расстрелян. Эту новость ей полушепотом сообщила мать, до сих пор служившая в секретариате Смольного и пережившая на своем веку уже двух хозяев: репрессированного Зиновьева и убитого Кирова. Не став ни с кем разговаривать, она нырнула в свой закуток и прилегла, так и не разложив постели. Ее не тревожили, и она проспала весь остаток дня. К ночи стали свозить раненых из-под Выборга, и доктор Верещагин прислал за ней.

Операцию делал он сам, она ассистировала. Проникающее осколочное ранение в голову, плюс ожоги и контузия - случай практически безнадежный. Тем не менее, все обошлось, окаянный осколок удалось извлечь, и теперь он помытый и высохший, победно красовался на сверкающем эмалью подносе.

- Молю бога, если выживет, чтоб не остался идиотом, - более в пространство, нежели ей бросил Верещагин и снял маску. - А вы, молодец, Верочка, не будь вас рядом, я бы и не взялся, наверное. - Похвала скупого на эмоции и прошедшего не одну войну доктора была ей приятна. Но, говоря по правде, она надеялась сама провести эту операцию. Сколько раз, еще студенткой, она выдвигала письменный ящик стола с положенными туда веревочками, и самозабвенно, вслепую, опустив в него руки, вязала узелки, помногу раз связывая и развязывая веревки, представляя их сосудами, которые надо сшить только в одном определенном месте. - Редкое ранение для танкиста, - меж тем продолжал начатый разговор Верещагин, обтирая мокрое от пота лицо полотенцем. – Кажется, сиди себе спокойно под броней в башенке, да постреливай из пушечки или пулеметика, а то и просто дави супостата гусеницами, так нет же, все равно достали, да еще как, прямо в темечко! – принялся вдруг юродствовать он.

Старый доктор не догадывался, что броня легких и скоростных Т 26 защищала лишь от ружейного и пулеметного огня. Орудийный снаряд сорок пятого калибра прошивал как картон его тонкую броню, и танк превращался в огненную могилу для всего экипажа. Так и случилось вчера. После взятия Койвисто взвод Митрохина получил приказ подавить огневые точки противника у самого берега залива. Досконально зная слабые стороны Т 26, лейтенант двинул их в обход дота и, взлетев головным танком наверх укрепления, пытался обрушить его тяжестью собственного веса машины. Построенные из фортификационного бетона стены и крыша дота миллионника выдержали, но огонь финны прекратили, едва только танк оседлал его железобетонную крышу. Посчитав, что противник деморализован и прекратил сопротивление, Митрохин приказал водителю скатиться с дота, развернуть машину и зайти к доту с фронта, решив расстрелять замолкнувшее орудие прямой наводкой.

Старший лейтенант отталкивался от своего боевого опыта. На всем протяжении этой странной зимней войны финны страсть как не любили, когда их обходили с тыла, чувствовали себя весьма неуверенно, и старались как можно скорее покинуть свои суперукрепленные миллионники. На этот раз Митрохин ошибся. Канониры остались на месте, и едва их прицел поймал командирскую машину, прогремел выстрел. Танк загорелся. От мощного взрыва у машины оторвало башню, из искалеченного корпуса повалил дым. Это и спасло ему жизнь. Вся энергия взрыва вышла вслед за башней наружу, но разорвавшийся внутри танка снаряд сильно контузил и буквально изрешетил танкистов осколками. Два члена экипажа Т 26 погибли на месте, их изрубленные тела доставали уже позже, а окровавленного и обожженного взводного, вытащив из горящего танка, перенесли в другую машину, и на всех порах, за считанные минуты домчали до санитарного эшелона, все еще стоящего в Койвисто. Потом, правда, ребята отвели душу и поквитались с финнами, превратив ощерившее из дота орудие в рваные клоки железа, выпустив по нему все оставшиеся снаряды. Когда стрелять стало нечем, они отбуксировали к доту догорающий танк своего командира и, взгромоздив его прямо на ствол, протащили по нему десятитонную груду покореженной брони, пока металл финской пушки не треснул.

Когда Верещагин упомянул про гусеницы, Веру взяла оторопь, бойня за сгоревшим вокзалом вживую предстала перед глазами, и ее прорвало:

- Давить людей гусеницами! Как вы, Федор Борисыч, говорить такое можете! А еще врач, фронтовик! - Веру понесло, она сорвалась на крик, потом, поняв, что делает что-то не то, осеклась на полуслове, и разрыдалась прямо на плече Верещагина.

- Ну-ну, полноте Верочка, успокойтесь, голубушка. Все бывает, особенно на войне. Вы уж простите, меня дурака, - приговаривал смущенный ее слезами Верещагин и гладил беспрестанно вздрагивающую Верину спину. Он многое испытал на своем веку, в том числе и женских истерик, повидал предостаточно, но при виде таких вот слез всегда терялся и по-юношески робел. Неловко приобняв ее за плечи, он вывел Веру из операционной, сказав, что все доделает сам.

 

Глава 2

Прошел месяц со дня ранения Митрохина. К тому времени Выборг пал, и финское правительство, опасаясь вторжения Красной Армии вглубь страны, поспешило заключить мир. Война закончилась. За проявленный героизм и находчивость при взятии железно дорожной станции Койвисто его представили к ордену Боевого Красного Знамени и присвоили внеочередное звание капитана. А газета “Красная Звезда” поместила большую заметку с его портретом. Все время болезни Виктора Вера находилась подле него. Вначале в поезде, а потом в институте, в клинике профессора Поленова, куда по ее настоянию и вопреки существующей практике его и перевели. Доктора Верещагина, собиравшегося забрать Виктора к себе в Академию, долго уговаривать не пришлось. То, что его бывшая подчиненная неровно дышит в сторону красавца танкиста, он понял сразу и не стал чинить препятствий зарождающемуся роману.

- Конечно, Вера, я похлопочу, но, по правде говоря, не вижу оснований переводить его к вам, да и сам характер ранения …, - деланно засомневался Верещагин, хитровато посматривая сквозь очки на просительницу.

- Ну, Федор Борисыч, миленький, вы же можете. У нас Виктору, извините, старшему лейтенанту Митрохину, будет лучше, – Вера чуть покраснела и, переминаясь с ноги на ногу, пустила в дело свои трепещущие реснички.

- А как к этому отнесется уважаемый Андрей Львович? Ведь пока еще он заведует институтом, если не ошибаюсь?

- Андрей Львович согласится, я уверена, - топила в своем бархатном взгляде она Верещагина.

- Ладно, уговорили, только одно условие. Пусть ваш шеф мне сам позвонит.

- Позвонит, позвонит, завтра же и позвонит, - глаза Веры радостно засияли и, наскоро поблагодарив старого доктора, она пулей выскочила за дверь. По энергичному топоту ее стремительно удаляющихся каблучков он понял, что звонка Поленова долго ждать не придется. И действительно, на следующий день в трубке его служебного телефона в кабинете ВМА пророкотал барственный баритон Андрея Львовича.

***

Вера не могла взять в толк, как могло случиться, что она только и думает об этом, едва ей знакомом, с лопнувшей от ожогов кожей и забинтованном с ног до головы человеке, что все свободное от операций и перевязок время проводит у его постели, заменяя собой и сестру и сиделку. Разумеется, она отдавала себе отчет, что ее внимание к нему простирается значительно дальше обычного интереса, который должен испытывать врач к своему пациенту, но ответа, почему все именно так происходит, не находила. Мысль, что она сама, избалованная мужским вниманием, попросту влюбилась, не желала умещаться в ее рациональной, зацикленной на работе голове.

Выздоровление шло быстро, но не все нравилось ей, и было понятно в этом его выздоровлении. Необычайные и весьма странные вещи стали происходить с Виктором. В нем проснулся дар предвидения, и Вера первая распознала его. Поначалу, она восприняла как шутку или просто попытку заигрывания с ней, когда на пятый день пребывания в клинике, Виктор взволнованно объявил ей, что сегодня его придет навестить приехавшая из Одессы мать, а он не брит, да и вообще, выглядит неважно. Вера знала, что телеграмму в Одессу его матери дали сегодня утром, так что она никак не могла быть сейчас здесь в Ленинграде и придти проведать раненого сына.

Не став спорить, она принесла ему бритвенные принадлежности. С ее помощью он тщательно выбрился, наодеколонился, упросил уменьшить повязку на голове, в общем, привел себя в порядок к мифическому, как она грешным делом тогда подумала, приходу матери. Каково же было ее удивление, когда, заглянув к нему к концу дня в палату, она увидела у кровати Виктора оживленно беседующую с ним женщину лет пятидесяти, которую он постоянно называл мама и на которую чрезвычайно походил сам. Расценив это как случайность, она не придала большого значения происшедшему, пока Виктор не огорошил ее новым, еще более неожиданным, если не сказать, сенсационным заявлением.

Не кто иной, а первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии товарищ Жданов будет у них завтра в институте, посетит клинику и вручит ему, капитану Митрохину, причитающуюся награду. На этот раз, несмотря на 1 апреля, она куда более серьезно отнеслась к словам Виктора и решила аккуратно расспросить обо всем профессора. Поленов только пожал плечами. – Занимайтесь-ка лучше больными, матушка, а то со своим Митрохиным, вы тут у нас обо всем забудете, - с нескрываемым раздражением отвечал он, всем своим видом показывая, что ни о каком высокопоставленном визитере ему, директору института, ничего не известно. – Может быть, мама, что нибудь знает, - подумала она. Татьяна Павловна служила в Смольном без малого двадцать лет, была на хорошем счету у начальства и, естественно, знала Жданова лично. Но и она ничего определенного сказать не могла. - Ладно, утро вечера мудренее, - решила Вера, отправляясь спать.

Появившись, как обычно, к восьми утра в клинике, Вера застала там страшный переполох. Она не спрашивала его причину, она ее знала. Жданов пожаловал днем. В сопровождении многочисленной свиты и всего институтского руководства он побродил по клинике, поинтересовался над чем сейчас работает Андрей Львович, а затем, действительно, зашел в палату к Митрохину, где вручил ему орден и ценный подарок от лица всех ленинградцев, как он сам выразился. Пожелав скорейшего выздоровления, вождь удалился и вскоре покинул институт. После его отъезда Поленов вызвал Веру, и мягко упрекнул ее в том, что, можно было быть и понастойчивее.

- Нам известно, где трудится ваша матушка, дорогая Вера Александровна, поэтому вчера вы должны были мне сказать, как все обстоит на самом деле, без этих ваших женских штучек, намеков и околичностей. Татьяна Павловна поделилась этой новостью с вами, как с дочерью, самым близким себе человеком, и здесь нет ничего такого, что нужно скрывать, по крайней мере, от меня. Вы же знаете мое отношение к вам. Так что, на будущее, всегда говорите мне обо всем этаком, чтобы мы спокойно могли подготовиться, подумать, ну, вы меня понимаете, – с этими словами он отпустил ее с миром, взбудораженную и заинтригованную крайне.

– Да, ставки растут! - подумала Вера, выходя от профессора. - Он уверен, что я обо всем узнала от матери и пыталась в завуалированной форме донести ему эту новость. Что ж, пусть так. Это даже хорошо, во всяком случае, знала сама и хотела, чтобы и он знал, но сказать, напрямую, не осмелилась. В конце концов, время у нас такое, - не без горечи усмехнулась она. – А то, что мама в курсе такой информации вполне естественно, как и то, что она мне сказала. Стоп. Это для нас с Поленовым естественно, для Верещагина естественно, а для товарищей с Литейного вовсе нет, совсем даже не естественно. – Вера остановилась. На стене, в главном институтском коридоре, под большим портретом Сталина, скромно притулился небольшой, сероватых тонов плакатик с обезоруживающим своей лапидарностью лозунгом по диагонали: “Не болтай!”. Густая, с огненным отливом упрямая прядь давно выбилась из-под ее хирургической шапочки и закрывала собой пол лица, но ушедшей в себя Вере она не мешала. – Пожалуй, если у Виктора с этим его даром серьезно, сейчас куда лучше помалкивать, - не сводя глаз с плаката, рассудила она. Глубокая морщинка разрезала ее лоб, по лицу пробежала тень, взгляд посуровел и стал жестким.

- Ну, как у нас дела? Нас можно поздравить? – быстро, почти скороговоркой произнесла Вера, закрывая за собой дверь Викторовой палаты и весело поглядывая на открытую, ярко красную коробочку, стоявшую на тумбочке, у изголовья его кровати. Кроме него в помещении никого не было. Весь народ, а в палате лежали только ходячие, разошелся. Нежданное посещение вождя необходимо было перекурить. Не отрывая взгляда от ордена, который он все время держал перед собою, Виктор отрешенно бросил:

- А он ведь еще не старый, а проживет недолго.

- Тсс! Что ты такое говоришь, не смей! - испугалась Вера, усаживаясь к нему в ноги.

Она сразу поняла, что он имеет в виду Жданова

- Я говорю, что вижу.

- Но как это с тобой происходит? Как? – горячилась она, не находя ни одного, сколько нибудь рационального объяснения.

- Да сам не знаю, находит и все.

- Ладно, тогда ответь, сколько проживу я, когда мне предстоит умереть? - Его взгляд остановился на ней, потом он закрыл глаза и через пару минут произнес:

- Ничего.

- Что, ничего?

- Не вижу ничего. Я так не могу, по заказу, что-ли.

- Вот что, давай сделаем так. Ты должен подумать и постараться вспомнить, разложить по полочкам, как это …, знание, - наконец нашла она подходящее слово, - к тебе приходит, вследствие каких причин, побудительных импульсов, видений, снов..., а потом рассказать мне. Но только мне, и никому больше, никому. Даже не вздумай что-то ляпнуть здесь, своим по палате, или того хуже, кому-нибудь из персонала, и… - она запнулась, Андрею Львовичу, тоже пока не надо. Я тебя заклинаю, Витя. Ты меня понял!? - она умоляюще, во все глаза смотрела на него.

- Да понял, понял, - глухим, но уже не таким отрешенным голосом вымолвил он.

- Вот и замечательно, а теперь отдыхай, а я пойду, поработаю, - она встала, одернула смятое одеяло и вышла в большой задумчивости.

Вера растерялась. Ее глубокий, но позитивистки воспитанный ум отказывался постичь увиденное, но не мог не признать очевидного. Сомнения терзали ее душу. Единственное, в чем она была твердо уверена, так это в том, что ни под каким видом и ни перед кем нельзя обнаруживать внезапно открывшиеся способности Виктора. Эту непреложную истину она сейчас и пыталась довести до него. Но довела ли? Это вопрос! Он ведь так молод! По силам ли человеку двадцати четырех лет от роду вынести бремя такого дара, совладать с ним и не сорваться самому?!

Дома она наскоро поужинала и уткнулась в книгу. На вопросы матери отвечала односложно и невпопад. Та не стала докучать ей, и удалилась на кухню поговорить о прекрасном с тетей Аней, в прошлом актрисой одного провинциального театра. Мать и дочь Снегиревы занимали две сугубо смежные комнаты в относительно небольшой по ленинградским меркам пятикомнатной коммунальной квартире на Васильевском острове. Кроме них, в квартире жили тетя Аня, вдова умершего брата Татьяны Павловны с невесткой и сыном. Они занимали тоже две, правда, раздельные комнаты, и соседка баба Маша, всю жизнь, проработавшая водителем трамвая, а теперь вышедшая на пенсию и доживающая свои дни в большой, темноватой комнате с неприглядным видом во двор колодец.

Посидев с полчаса, и не прочитав ни строчки, Вера отложила книжку и, вырвав из блокнота листок бумаги, набросала план неотложных мероприятий. Первым номером в ее списке значился поход в библиотеку и поиск материалов и, по возможности, людей, имевших отношение к засекреченным разработкам доктора Сагилевича в Институте мозга. Получив допуск в фонды специального хранения Библиотеки Академии Наук, здесь ей помогли мамины связи, Вера перелопатила тьму литературы по ясновидению, природе и физиологии этого явления, но не приблизилась ни на йоту к его разгадке. Конечно, малую толику информации, которой можно доверять, она все же откопала. Опять же пригодилась мамина муштровка в иностранных языках, без них она бы, вообще, пропала. И, наконец, надо же такому случиться, в читальном зале она встретила старинного друга их семьи, тайного поклонника Фрейда, а теперь волею судьбы, пишущего что-то разгромное об оккультизме. Отличаясь словоохотливостью и феноменальной памятью, доктор философии, защитивший это звание еще в 1915 году, поведал ей много интересного. Теперь ей оставалось посетить Институт мозга.

- Эвон, куда хватила, матушка! – дребезжащий старческий голос вернул ее на землю – После ареста Владимира вся его группа распалась. Одних уж нет, а те далече! Послушайте меня, старика. Не лезьте вы в это дело, а не то навлечете беду и на себя, и на Татьяну Павловну, дай бог ей здоровья и низкий от меня поклон! О себе я не говорю. Итак, одной ногой стою уже в могиле!

- Сергей Дмитриевич, дорогой, скажите мне, что вы знаете, а вы ведь знаете! - она лукаво погрозила ему пальцем, пропустив мимо ушей сыпавшиеся на ее голову брюзжания, - и я уйду восвояси, - не унималась Вера. Обещаю, что никто ничего не узнает. Клянусь вам в этом, хотите, побожусь?

- Помилуйте, Христос с вами, материалистка несчастная! – затопал ногами он, видать, к старости забывший про свой атеизм и нигилизм юности. - Ну что вы право за человек! Пристали с ножом к горлу, нет на вас управы, ей богу! – все ворчал и ворчал Сергей Дмитриевич, приходившийся между прочим двоюродным дядькой Владимиру Сагилевичу, и по понятным причинам не афишировавший этого своего родства, равно как и не любивший отвечать на вопросы, касающиеся племянника. До революции Сергей Дмитриевич живал подолгу в Острове, в тех краях его семья владела худеньким именьицем, а у него самого имелась небольшая врачебная практика, правда, постепенно, сама собой, захиревшая. Отец Веры приятельствовал с Сергеем Дмитриевичем, и она надеялась, что в память о совместно прожитых годах юности, он не сможет отказать ей. И впрямь, старик, в конце концов, сдался.

- Ладно, бог с вами, уговорили. Все равно помирать, - обреченно проворчал он. – Владимир, предчувствуя недоброе, примерно за год до ареста отдал мне три папки. Все что у него находилось дома, изъяли при обыске. У меня, кстати, тоже искали, да вот им, кукиш! Я свез их в наш родной Остров, когда навещал родимые могилки. Там и закопал, прямо на кладбище, под самой плитой отца, с правой стороны, примерно посредине. Так что, если нужно, милости прошу, на папину могилку. Папки я завернул в старую холстину и положил в кожаную сумку типа планшета, только побольше. С такими сейчас почтальоны ходят. Вот и все, чем могу помочь тебе, дочка, - его глаза увлажнились, голова затряслась, он заплакал. Ей стало неловко и безумно жалко старика. Она смущенно и долго благодарила, обещала зайти и ушла, чтобы больше никогда его не увидеть. Спустя неделю, на святой праздник Троицы Сергей Дмитриевич скончался.

Островское кладбище она отыскала быстро. Торговавшая зеленью старушка показала ей короткую дорогу и, миновав длинный металлический мост, соединяющий оба берега реки Великой, она вышла к погосту. Стояло начало лета. День выдался сухой и жаркий. Высокая сочная трава обрывалась у хлипкой, расхлябистой, смотревшей в разные стороны ограды и, опоясав песчаный бугор, лениво пыливший перед входом, уходила вглубь кладбища, окружая пышным зеленым ковром кресты и могилы. Ворота были распахнуты настежь, и если кому-нибудь вздумалось затворить их, из этой затеи вряд ли бы вышел толк. Дощатые створки намертво вросли в землю, как бы не желая преграждать путь в сию скорбную юдоль печали. Она прошла вперед и, свернув направо, наткнулась на высокое мраморное надгробие. Выбитая надпись указала ей место. С минуту, постояв перед могилой, она отсчитала глазами середину и, вытащив из портфеля деревянную детскую лопатку, предусмотрительно взятую с собой, взрыхлила ей землю. Отвердевшая на жаре почва поддавалась неохотно, слабенькая, годящаяся лишь для песочницы деревяшка отчаянно трещала, впиваясь в иссохшийся грунт. Она продолжала копать, пока лопатка не уперлась во что-то плотное и плоское. Пальцы нащупали кожу. Сумка с папками Сагилевича лежала перед ней.

***

- Какая-то вы пасмурная сегодня, - заметил Вере Поленов, в перерыве заседания Пироговского общества хирургов. – Случилось что-то? Дома?

- Да нет, Андрей Львович, спасибо за заботу, у нас все в порядке.

- Тогда почему в раздрае?- не отставал Поленов, беря ее за локоть и уводя в сторону. Должен вам со всей ответственностью заявить, что я недоволен вами.

- Недовольны, мной? Да я … - Вера покраснела от обиды и возмущения.

- Тише, тише, не горячитесь! Приберегите ваши порывы для кого-нибудь помоложе. Кстати, а как себя чувствует ваш протеже, Митрохин? – некстати вспомнил о Викторе Поленов.

От выписавшегося на майские праздники Виктора целых три недели было ни слуху, ни духу. Только раз он написал ей, когда приехал к матери в Одессу. Она сразу ответила ему, но, увы, больше писем не приходило. Отпуск, данный ему по болезни, заканчивался, а она даже не знала его нового места службы. Способности Виктора развивались, и накануне выписки, погруженный в гипнотический сон, он сообщил ей дурную весть о скорой и большой войне. Она боялась за него. Боялась, что вот-вот эта проклятая война начнется, боялась, что его психика не выдержит, боялась, что он расскажет обо всем кому-нибудь там, в Одессе, в общем, она боялась. И ревновала. Мысль о женщинах, крутящихся вокруг Виктора, ввергала ее в депрессию. Молодой, красивый, орденоносец, капитан, прошедший настоящую войну и раненый на ней; все девицы будут его. Молодые, загорелые, уступчивые. Конечно, он забыл ее. Уже не такую молодую и беззаботную, постоянно что-то от него требующую, заставляющую вспоминать тяжелые непонятные сны, мысли, видения. Она ревновала, она страшно ревновала.

- Вера, что с вами? – Поленов участливо смотрел на нее.

- Ой, извините, вы меня спросили о …?

- О Митрохине, - подсказал он ей.

- Да, да я помню. У него все хорошо, писал мне, правда, уже давно, - рассеяно вымолвила она, сглотнув подступивший комок к горлу. Профессор почувствовал ее настроение, понимающе кивнул и перевел разговор на другую тему.

 

Глава 3

После заседания хирургического общества она приехала домой, нехотя поклевала давно остывший, несколько раз гретый ужин, и ушла, по обыкновению, в свою комнату, почти не поговорив с матерью. Она чувствовала, что отдаляется от нее, что былой близости между ними уже давно нет, но сложившийся статус кво изменить не пыталась. Татьяна Павловна относилась ко всему философски, в тайне надеясь, что ее самостоятельная, разумная, временами даже излишне рассудочная дочь устроит свою жизнь счастливо, во всяком случае, куда лучше, чем это удалось ей самой. На письменном столе Веру ждали те самые папки, которые она привезла с Островского кладбища. Сегодня она могла честно сказать себе, что побывала там не зря. Она немного владела гипнозом, знала некоторые методики и даже умела их применять. Потом, правда, когда перешла в Нейрохирургический институт к Поленову, забросила увлечения юности, но отнюдь не забыла о них. Бумаги Сагилевича заставили вспомнить все, что она знала о гипнозе и психоанализе.

Отныне, каждый вечер она перебирала исписанные крупным ясным почерком, пахнувшие землей и каким-то потусторонним тлением страницы; что-то из них выписывала, конспектировала, сверялась со своими старыми записями и конспектами. Документы с кладбища содержали уникальные материалы по методике гипноза, практике ведения допроса под гипнозом, а также новаторские практические рекомендации, основанные на богатом личном опыте автора. – Ничего себе, он даже барона Унгерна допрашивал! – присвистнула Вера. Документы, касающиеся допросов белого барона в сентябре 1921 года, проводившиеся в одной из одиночных камер Новониколаевской тюрьмы, Сагилевич хранил отдельно от остальных бумаг. Изучив их, Вера поняла почему. Тайна золота барона интересовала новую власть. Из отчета Сагилевича явствовало, что здесь он потерпел неудачу. Барон так и не открыл ему место, где спрятал сокровища. Многократно апробированные методики сломались на Унгерне.

- По всей видимости, мы не учли, - писал он в своем отчете на имя Бокия, что исповедующий буддизм барон владеет некоторыми, неизвестными мне психо-духовными практиками, позволяющими успешно преодолевать гипноз или быть, по крайней мере, невосприимчивым к вопросам, задаваемым в гипнотическом сне. Даже самому действию гипноза он поддается плохо, – жаловался Бокию Сагилевич. - Наш Виктор, слава богу, в буддизме не замечен, - усмехнулась Вера, – и на методики уважаемого доктора должен отреагировать как надо. Нужно только отобрать самые эффективные из них, а затем, пустить на разработку способностей Виктора, направить на целевую, программную эксплуатацию его удивительного дара, чтобы сделать из него нового Нострадамуса, нашего, советского Нострадамуса, черт возьми! – Один раз она уже пробовала вводить Виктора в транс и задавать вопросы под гипнозом. Результат был ошеломляющим. Он предсказал войну, то есть смог увидеть глобальное событие, а не просто кто, когда и зачем придет.

- Но войну с кем? – терялась в догадках Вера - С Германией? Но у нас с немцами дружба, да и договор о ненападении год назад подписали. Может тогда с Англией, или Японией? Об этом он ничего не сказал, да и гипноз длился недолго и был неглубоким. Опыта у меня в таких делах маловато, да что маловато, его попросту нет, и, как я теперь понимаю, правильной методики допроса тоже нет. Да и в палату в любую минуту могли, зайти больные, или, не дай бог, кто-нибудь из коллег. Особенно эта продувная бестия прощелыга Фурман. Везде сунет свой длинный нос, мерзкая личность! А для меня он точно держит камень запазухой! Видать все еще не забыл, как я его отшила лет пять назад, на юбилее Андрея Львовича. Да, если Йося узнает, чем я тут занималась, наверняка донос настрочит, или, как минимум, деду стукнет. И тогда… - быстро представила она грядущую перспективу, - неприятностей и вопросов не оберешься! Кстати, сегодня дед что-то мне толковал, что он мной, дескать, недоволен. Не Йосик ли постарался! Уф!- выдохнула она,- мерзкая, мерзкая личность! А вот если поработать с Виктором, - она вновь возвратилась к захватившей ее идее, - используя во всю силу уникальный инструментарий Сагилевича, да еще, чтоб никто не мешал, тогда…, - воспарила в мечтах Вера, - действительно, можно добиться подлинного прорыва! – Все более и более эта мысль завладевала ею, превращаясь в идею фикс. Теперь Виктор был нужен не одной только ей, он стал нужен науке, стране, человечеству. Но как, как ей заполучить его? Воспитанная в обстановке агрессивной оголтелости эпохи, она была, безусловно, продуктом того бурного, бескомпромиссного времени, но рассказы матери, имевшей возможность наблюдать новых вождей вблизи, первые шесть лет ее собственной жизни в той, старой России и, наконец, сама природа ее естественнонаучной профессии тоже кое-чего стоили. Она не стала фанатичной и не сотворила себе кумиров, но ее порывистая талантливая натура жаждала поприща. Она не строила иллюзий, что к ее интересу к Виктору как к мужчине добавился чисто меркантильный интерес ученого-исследователя, а если быть честной, не он один, но не находила в этом ничего постыдного или дурного.

***

- Вить, а Вить, пойдем-ка домой, чтой-то я озябла, не ровен час, простыну, - девушка зябко поежилась и, высвободившись из объятий мужчины, стала одеваться. Солнце только зашло за горизонт, с моря подул легкий бриз, привнося с собой запах тины и водорослей. Свежая прохлада наполнила воздух.

- Давай еще поваляемся чуток, неужели тебе холодно?

- Ты что, не видишь, Вить, вон, вся кожа в мурашках! - девушка вытянула руку. Кожа от локтя до запястья и вправду стала гусиной и хорошо проглядывалась на золотистой от загара руке.

- Ну ладно, пошли, раз уж ты такая мерзлячка! – довольно равнодушно, сделав безучастное лицо, вымолвил он, бросив небрежный взгляд на протянутую руку.

Он легко мог бы настоять и заняться с ней любовью прямо здесь, на пляже, едва только стемнеет, как он не раз проделывал это с другими девушками. Но его отпуск заканчивался и он подумал, что будет лучше провести этот вечер дома, с матерью. Завтра он уезжает в часть, за сотни километров отсюда, и кто знает, свидеться ли он еще с ней? О своем, высказанном под гипнозом пророчестве, он ничего не знал. Вера промолчала о нем. Иначе, ей пришлось бы признаться, что она намеренно ввела его в транс и что-то выпытывала, пользуясь его состоянием. Ему это вряд ли понравилось бы, и она лишь сказала, что он бредил во сне. Здесь, в Одессе, находясь дома, в привычной для себя обстановке, он начал забывать о своем даре, видения прекратились, вместе с ними ушли и ночные кошмары. Его дар спал, и некому было разбудить его.

Поначалу ему это нравилось, он отдыхал и наслаждался жизнью, но потом стало тяготить. Его чудесные способности куда-то исчезли, растворились без остатка в соленой воде Черного моря. Он начал тосковать по Ленинграду, по задушевным разговорам с Верой, которые, как-то сами собой, плавно и незаметно перетекли в симпатию, а может, и во что-то большее. Утраченный дар и она, врач Снегирева, просто Вера, Верочка слились в его сознании воедино. Он уже не отделял ее от него, потому что был уверен, что без нее ему не обрести его вновь. Он не был тщеславен, но был по-своему честолюбив, очень честолюбив. И он решил написать ей, как только прибудет на новое место службы.

Его письма она не застала. Она уехала из Ленинграда в конце июня, когда подоспел ее отпуск. Опять помог доктор Верещагин. Через Главное управление кадров Наркомата Обороны он выяснил предстоящее место службы Виктора, и Вера отправилась к нему.

Городок Дрисса, позже переименованный в Верхнедвинск, где размещалась танковая бригада Виктора, лежал в узком междуречье Западной Двины и Дриссы, и еще со времен Наполеона служил важным форпостом на западных рубежах России. Знаменитый Дрисский лагерь русской армии находился здесь. Городишко был деревянный, лишь в его центре можно было насчитать с пяток другой каменных строений. За домами проглядывались обширные огороды, сменявшиеся вишневыми и яблоневыми садами, раскинувшимися вдоль берегов. Если бы не доносившийся с полигона рев танковых моторов, ничто бы не нарушало благостную атмосферу патриархальной провинциальной глуши. Виктор со своей ротой отбыл на маневры, и у нее выпало время, чтобы освоиться. Она сняла комнату в большом бревенчатом доме на крутом берегу реки, возле самого обрыва, и стала поджидать Виктора.

Он пришел к ней в тот самый день после учений. Запыленный, почерневший от загара, пропахший соляркой и потом, с горящими глазами на плохо отмытом от копоти лице, он сгреб ее в объятия и долго держал, целуя в губы, щеки, волосы. Она отвечала страстно, жарко…

- Как ты тут…? – смогла, наконец, вымолвить она, когда, пресытившись любовью, они молча лежали на широкой деревянной кровати в полутемной из-за наступившего вечера комнате. Ей хотелось добавить без меня, но в последний момент слова замешкались, смешались и так и не слетели с ее полуоткрытых, нежно очерченных уст.

- В норме, как видишь. Много работы. К нам поступила новая техника, так что занимаемся ею. Отдыхать, в общем, некогда, - скупо отвечал он.

- А чувствуешь, как себя? Голова не болит?

- Не болит, - тяжело вздохнул он, - но…

- Что но, - обеспокоилась Вера.

- Я обо всем написал тебе, однако, раз ты здесь, - Виктор улыбнулся, и, взяв ее ладонь, положил к себе на глаза, - я перестал видеть, - с надрывом и болью в голосе признался он ей.

- Ты писал мне об этом? - наперед зная ответ, все же спросила она.

- Да, и об этом тоже.

- А ты хочешь видеть опять? Ты уверен, что, действительно, этого хочешь? Ведь вернутся обратно боли в голове, возобновятся тяжелые сны, видения. Тебе это надо? – нажимая на слове “надо”, она пыталась убедить его, что возврат его дара потребует напряженных усилий и жертв и, прежде всего, от него самого.

- Я готов пройти через все это, если ты сможешь вернуть его.

- Но зачем это тебе?

- Хм. А зачем тогда тебе, этот мой дар? Ведь он нужен и тебе, или ты за другим сюда приехала? – непроизвольно вырвалось у него. Этого говорить не следовало. Вылетевшая пошлость больно задела Веру. Она вся вспыхнула, на широко открытых глазах показались, готовые вот-вот упасть слезы, но она сумела обуздать рвущиеся наружу эмоции. Ответив вопросом на вопрос, Виктор попал в точку своей бьющей не в бровь, а в глаз, молниеносной догадкой. От неожиданности она смешалась, и не находя что сказать, молчала, неподвижно уставившись в засиженный мухами, давно не беленый потолок. Лгать ему она не хотела, а сейчас, после их первой близости, которую сама тайно и страстно желала, просто не могла сделать это, язык не поворачивался, отказывался лгать.

- Я приехала, потому что люблю тебя. Я полюбила, как только увидела тебя, кое-как, наспех забинтованного, с ожогами по всему телу, с пробитой головой и залитым кровью лицом. Я даже толком не рассмотрела тебя, и тогда, перед операцией, тоже не видела, вернее, видела, но не смотрела, не вглядывалась, что ли. - Она торопливо и сбивчиво рассказывала ему о своих чувствах, словно боялась, что ей не дадут договорить, кто- нибудь придет и прервет ее на полуслове, заставит замолчать, а ей надо сказать ему еще много, много всего. - Наверное, я дура. Уважающая себя женщина не должна говорить об этом, обнажать перед мужчиной свои выстраданные, сокровенные мысли, во всяком случае, не должна говорить о них первой, ну да ладно, я выговорилась, мне легче. – Она умолкла. Тишина воцарилась в комнате. Но она не давила, наоборот, освобождала. Часы ходики, мирно тикающие на стене, бесстрастно отсчитывали бег времени, и им не было дела до того, что теперь еще для двоих на этой земле оно будет течь то быстрее, то медленнее. - Да, теперь о твоем даре, - будто опомнившись, вымолвила она - Ты прав, он нужен мне, он нужен нам обоим.

- Обоим? – отстраненно, почти машинально повторил Виктор, приходя в себя после ее сумбурного, но такого прекрасного признания.

- Да, да обоим. Так вот, у меня есть план.

- План? – не верил своим ушам Виктор, поражаясь, как эта маленькая женщина может спокойно переходить к обсуждению некоего отвлеченного плана, выплеснув из себя пронзительную, обнаженную и берущую за душу правду, от которой у него самого кругом идет голова.

- А что в этом странного? Ты думаешь, у меня не может быть плана? Или они бывают только у вас, мужчин? – с вызовом, почти выкрикнула она.

- Да нет, я так, спросил невзначай, - растерянный, он шел на попятную.

- Раз спросил, тогда слушай.

- Я согласен, - коротко произнес он, когда она замолчала. – Теперь ты можешь располагать мною все часы кроме службы, естественно.

Со службой мы тоже что-нибудь придумаем, подумала она уже после. Увлеченный своими танками Виктор должен отстояться, переварить, что он тут от меня услышал. Вера блаженно вытянулась в постели. Хозяйка, добрая душа, затопила им баню. Всласть напарившись, расстомленные и разомлевшие они дошли до хаты и тотчас улеглись спать. Вымотанный на ходовых испытаниях и стрельбах Виктор заснул мгновенно, а она, закинув руки за голову и прикрыв глаза, еще долго мечтала, пока любезный Морфей не сморил и ее.

Весь отпуск Вера занималась с Виктором. Каждый божий день после службы он приходил к ней голодный и уставший, она кормила его и они начинали. А потом, спозаранку, не выспавшийся, с огромными черными подглазьями он уходил на службу. Начальство, зная, что к Митрохину приехала невеста из Ленинграда, особо не загружало его сверхурочной работой, в то время как другие командиры расходились по домам глубоко затемно. Новая техника, о которой упоминал Виктор, являлась ни чем иным, как суперсовременными танками Т 34, в ограниченном количестве начавшими поступать в войска. Бронетанковое училище дало ему хорошую школу, а опыт финской войны и одесская сметливость решили дело. Виктор быстро освоил новую машину, и теперь натаскивал экипажи не только своей собственной роты, но и помогал в учебе соседям. Зато целыми днями пропадая на полигоне, он был полностью освобожден от остальной, невоенной рутины. Комбриг благоволил к ним обоим, и предоставленный чутким заботам Веры, Виктор делал большие успехи. На это время, с разрешения хозяйки, он переехал к ней. Та оказалась не в накладе. Откомандированные в ее распоряжение красноармейцы в один присест расправились с дровами, поправили прохудившуюся в сарае крышу, вскопали огород и навели марафет на все нехитрое хозяйство Степаниды.

Методики Сагилевича, положенные на таланты Веры и желание самого Виктора, сотворили чудо. Он вновь стал видеть, его разбуженный дар окреп настолько, что уже не засыпал ни на минуту. Вместе с ним не спал и Виктор. Ценой огромного напряжения ей удавалось укротить его, дав возможность поспать Виктору хотя бы три, четыре часа, но при бешеной нагрузке на его мозг и физической усталости этого было мало. Перед нею встала дилемма. Или загнать вышедшего из бутылки джина обратно, попытавшись насильно и, скорее всего навсегда, усыпить его дар, или продолжить беспрецедентный эксперимент, рискуя потерять любимого человека. За июль, что она провела с ним, Виктор сильно похудел, лицо его посерело и осунулось, глаза светились лихорадочным блеском, неистовой силы огонь сжигал его изнутри. Она понимала, что еще несколько месяцев их работы, и он не выдержит, сойдет с ума или просто погибнет, умрет, разобьется. Оставить его одного, наедине с вышедшей из под контроля энергией, она тоже не смела. Но и продлить надолго свой отпуск не могла, по крайней мере, сидючи здесь, в Дриссе. Волевое решение пришло само собой.

 

Глава 4

Жданов принял ее в своем рабочем кабинете на втором этаже. В Смольный она приехала загодя.

- Три минуты, не больше, - предупредила Веру встревоженная Татьяна Павловна – Когда время истечет, а ваш разговор, допустим, не закончится, ты должна будешь напомнить об этом Андрею Александровичу, и если он сочтет нужным, то продлит аудиенцию сам.

- Ты уже говорила мне об этом. Не беспокойся, мама, я все помню и не поставлю тебя в неудобное положение.

- Верочка, я же не об этом! Я хочу, чтобы у тебя получилось. Ну, давай, с богом, доченька, - шепнула она и украдкой перекрестила Веру. Затем, вывела ее из секретариата в коридор и, проводив до приемной, сдала на руки секретарше Жданова. После убийства Кирова в Смольном стало больше охраны, и перед дверьми кабинета номер один, и в приемной всегда дежурили офицеры НКВД, не считая сотрудников и сотрудниц в штатском, мирно прогуливающихся по коридорам. Веру не стали обыскивать, ограничившись придирчивым осмотром.

– Три минуты, вы помните? - голос секретарши, как последнее напутствие прозвучал у нее за спиной.

- Да, да, - меня инструктировали.

- Тогда все в порядке, - бросила та и дверь распахнулась.

Жданов стоял у окна. Среднего роста, шатен, полноватый, со щеточкой усов на круглом, белокожем, слегка обрюзгшем лице, в сером кителе военного покроя, он быстро подошел к ней и, поздоровавшись за руку, пригласил садиться, указав на высокий, обтянутый коричневой кожей стул возле огромного письменного стола в правом углу кабинета. Его живые карие глаза с интересом изучали Веру.

- Ну-с, Вера Александровна, - мельком глянул в блокнот он, - я вас внимательно слушаю.

- Если вы помните, Андрей Александрович, - кинулась с места в карьер Вера, - в начале апреля вы приезжали к нам в Нейрохирургический институт, беседовали с Андреем Львовичем и потом, перед отъездом, вручали орден одному раненому на финской войне капитану. - Вера на секунду остановилась, перевела дух и продолжала. Лицо Жданова меж тем приняло скучающее выражение, нижняя губа оттопырилась, глаза уставились в стол.

Неужели эта умная, симпатичная девушка, дочка уважаемой Татьяны Павловны, пришла сюда лишь затем, чтобы отнимать у меня время ради какого-то капитана, очевидно, проштрафившегося или выпрашивающего хорошее назначение у влюбленной в него девчонки?

- Да, кажется, припоминаю, - процедил вождь. - И что вы хотите? Ему нужно место? Жилье? Специальное медобслуживание? – нетерпеливо сыпал он вопросами, все более и более раздражаясь.

- Нет, ничего такого ему не нужно. Я бы не осмелилась отрывать вас по такой ерунде. Этот капитан поправился и сейчас находится в войсках.

- Тогда, что вы хотите? - уже спокойнее произнес он.

- Дело в том, Андрей Александрович, что в результате осколочного ранения в голову, или под влиянием неизвестных медицине причин, - Вера подняла глаза и их взгляды встретились, - капитан Митрохин стал, как бы это выразиться, провидцем, что ли, - с видимым усилием вымолвила она. - Он теперь может видеть будущее, причем, некоторые события, которые он предсказал, уже свершились. Вот, - заметив недоверчивую ухмылку на его лице, Вера достала из папки два листа с отпечатанным на машинке текстом и разложила их перед Ждановым. - Здесь указаны наиболее значимые события, которые он увидел. На первом листе свершившиеся, а вот на этом, - она коснулась рукой бумаги, - будущие. Ближайшее произойдет через неделю, пятого августа, так что убедиться в правоте или не правоте моих слов вы сможете очень скоро. – Увлекшись, она забыла про время, и когда посмотрела на часы, ей стало дурно. Отведенный ей трех минутный лимит был превышен, страшно подумать, в пять, а может и более раз. Жданов заметил ее замешательство.

- Не думайте о времени, оно у нас есть, давайте, рассказывайте дальше, - поощрил он Веру, забирая от нее бумаги. – Даже, если все это чушь собачья и гроша ломанного не стоит, хорошо, что она пришла ко мне, а не подалась в ведомство Лаврентия. – Противоречивые чувства обуревали его. Давать ход этому делу он не собирался, но еще более не хотел, чтобы об этом узнал Берия. Между тем, вдохновенная речь Веры гипнотизировала его. Нескованная жесткими рамками лимита, она села на своего конька и прочитала вождю целую лекцию, опустив, правда, не нужные ему знать и опасные для нее самой подробности. Жданов слушал молча, почти не перебивая, лишь временами спрашивал, прося разъяснить тот или иной, проскальзывающий в ее речи специальный термин.

- Вот, пожалуй, и все, Андрей Александрович. Извините, что отняла у вас столько времени. Ваша секретарь, наверное, мне этого никогда не простит, - улыбнулась, взмахнув ресницами, Вера.

- Ничего, ничего, на первый раз простит. Спасибо вам, Вера Александровна. Я должен подумать и все тщательно взвесить. Если это не цирковые фокусы, и вы, действительно, нас заинтересуете, я свяжусь с вами через вашу матушку, поскольку она в курсе, или сам, как-нибудь, - Жданов задумался, – а пока до свидания, всего вам доброго. Да, надеюсь, мне не надо объяснять вам, что эта встреча, и все о чем мы здесь с вами только что обсуждали, должно оставаться в тайне, в строжайшей тайне. О Татьяне Павловне я не говорю, она человек проверенный.

На этом аудиенция окончилась. Вера ликовала. Успех был полный. Забитая недовольными посетителями приемная гудела как улей. Пораженная и сбитая с толку, секретарша проводила недобрым взглядом победно шагающую Веру, и едва она скрылась за дверью, кошкой метнулась в кабинет вождя.

***

Виктора она застала в хорошем виде, поправившемся на пару другую килограммов, отдохнувшем и полном сил. Перед своим отъездом ей удалось поставить ему блок, и загнать-таки джина в бутылку. Это и сохранило ему здоровье, а возможно и жизнь. Пророчество на пятое августа сбылось, и она ожидала вестей. В институте, пользуясь отсутствием Поленова, который отдыхал сам, она оформила себе дополнительный двух недельный отпуск и немедленно укатила в Дриссу, оставив у матери свой тамошний адрес. На отданных Жданову листах, содержались пророчества, имеющие с точки зрения Веры, государственную важность. Она долго и скрупулезно отбирала их. Предстоящая война с Германией должна начаться в начале будущего лета. Это событие было дважды подчеркнуто в ее списке…

Творчески применив уникальные методики Сагилевича, ей удалось заставить его дар дать развернутую картину будущего на ближайшие три, четыре, может быть пять десятилетий. Толстая ученическая тетрадь в мелкую синюю клетку была исписана ею от корки до корки. Это был их золотой фонд, который она намеревалась расходовать крайне расчетливо и осторожно. Великий дар, грозивший убить Виктора, она смогла обуздать, усыпив его, а может, и уничтожив. Она не знала наверняка, что в результате произошло с ним. Но если он все же спит, а не уничтожен, никому кроме нее не под силу разбудить его. Конечно, она допускала, что некто, владеющий сходными знаниями и мощным психо-духовным потенциалом, или знакомый с другими, не известными ей практиками управления подсознанием и влияния на подсознательное, в принципе, смог бы это сделать. Но, где этот некто и кто ему позволит? Продолжение эксперимента однозначно убьет Виктора. Теперь она была убеждена в этом. - Еще одной побудки, Витя, тебе не пережить, - не раз говаривала она, отвечая на его упреки и требования возобновить программу.

- Мы уже достаточно поработали, - потрясая заветной тетрадью, увещевала она его.

- Но я хочу знать про себя, про маму, мне интересно, что будет с моими однокашниками, друзьями, наконец. Да мало ли, что я хочу! Ты узурпировала мой дар, узнала, что тебе вздумалось, а теперь говоришь, баста Витя, все, Витя, больше нельзя Витя! Ты сделала из меня подопытного кролика, и, перелопатив все мое нутро, вытащила из меня то, что было интересно одной тебе и твоей еб… науке, - Виктор матерно выругался, - обо мне ты не вспоминала! На мои чувства тебе наплевать! Мавр сделал свое дело, мавр может и уйти!

- Но Виктор, ты несправедлив, да и…, - фраза повисла в воздухе, он не дал договорить ей.

- Что Виктор, где и к кому несправедлив? Покажи! А если и несправедлив, так только по отношению к себе, что позволил такой вот, … - он запнулся, грязная брань едва не слетела с языка, - да что с тобой говорить! – в сердцах он сплюнул и, хлопнув дверью, что зазвенели стекла в окне, выбежал из хаты. Забытая фуражка сиротливо качнулась на стене.

Вера всхлипнула. Подобные размолвки возникали не раз по ее возвращении. Ей было обидно и больно, но она чувствовала, что тоже неправа. Она подошла к окну и настежь распахнула створки. Остывающее тепло вечера заструилось по комнате. Пахло мокрой травой. Короткими, отрывистыми очередями стрекотали кузнечики. Светила луна. Ее холодный матовый свет широко стелился по реке. С крутизны обрыва она была как на ладони. Вода в ней словно застыла. Рыбачья лодка одиноко мерцала зажженными фонарями, чернея в посеребренной глубине. Поднимался туман. На подоконнике валялась брошенная тетрадка. Та самая, которой она давеча размахивала перед ним. Да, разумеется, она виновата. И эта тетрадь лишнее тому доказательство, казнила себя она, перелистывая до тошноты знакомые страницы.

Все пошло с Ленинграда, когда он впервые, попав под действие ее гипноза, увидел предстоящую войну с Германией. Это теперь она знала, что с Германией, а тогда это была просто скорая война. И она утаила от него это первое, очень сбивчивое и невнятное, но глобальное предвидение. Она это сделала не из-за самого события, а по другой причине. Но не это важно. Важно, что она солгала. Потом она стала скрывать от него уже сами предсказания, из лучших побуждений, ему же во благо, как она себя уверяла, хотя поклялась больше не лгать ему. Зная, что его дар не вечен, она эксплуатировала его сугубо по своему усмотрению, игнорируя желания самого Виктора. - Я не могу позволить ему растрачивать себя по пустякам и идти на поводу детских причуд и капризов, - рассуждала Вера.

Если раньше он не проявлял интереса к ее записям, то теперь заглядывал в ее тетрадь после каждого сеанса. И не увидев там желаемого, страшно раздражался. Тогда она завела вторую, точно такую же тетрадь, куда заносила только то, что хотел увидеть Виктор, или заведомо понравилось бы ему. То, что он не хотел видеть, а было нужно исключительно ей, она отмечала в другой тетради. Ее то, исписав от корки до корки, она и увезла с собой в Ленинград, от греха подальше. Обман вроде удался, однако Виктор долго не мог разобраться, почему не все сеансы оказывались результативными. Отчет шел по каждому сеансу, а конкретные предсказания содержали лишь некоторые. Так или иначе, за время ее отсутствия у него было о чем подумать, и мало помалу, он начал подозревать Веру во всех смертных грехах. На следующий день после их ссоры он пришел к ней, забрал свои вещи и объявил ультиматум. Или она продолжает эксперимент и знакомит его со всеми без исключения увиденными им событиями, или он ее больше знать не знает.

- Ты, что, умереть хочешь? – спросила она тогда Виктора.

- Умереть, не умереть, мне уже все равно. Или ты делаешь, как я сказал, или можешь оправляться к мамочке.

- Витя, но я же люблю тебя! Я не могу своими руками убивать тебя! – слезы выступили на ее глазах.

- Хватит! Замолчи! Раньше надо было думать, а теперь я хочу знать, что интересно и важно мне, понимаешь, мне, а не дяде или тете. В общем, у тебя срок до завтра. Вечером я зайду к Степаниде, а пока прощай, и подумай обо всем хорошенько!

Вера не спала ночь. Ворочаясь с боку на бок, она передумала все свои думы, и уснула, когда рассвело. Стука в окно она не услышала и, только увидев склонившуюся над собой хозяйку, поняла, что проспала все утро.

- Слышь, Вер, вставай. Хорош, спать-то! Тебе телеграмма. Вон, почтальонша пришла, во дворе дожидается, - ее гулкий, как колокол голос в раз заполонил пространство небольшой комнаты.

- Телеграмма? Какая телеграмма? – все еще не проснувшись, она плохо соображала, чего от нее добивается Степанида.

- Да телеграмма тебе, дуреха! Расписаться надо. Теперь, дошло? И чем это вы тут занимаетесь, что к обеду проснуться не можете? Виктор то, чай, поди, нонче, уж давно на полигоне спозаранку, а ты что раскисла?

- Встаю, встаю, Степанида. – Она откинула одеяло и, в исподнем, простоволосая вышла на крыльцо в сопровождении бурчащей себе что-то под нос Степаниды.

Телеграмму прислала мать. - Тебя ждут. Срочно приезжай. Твоя мама. – Наскоро собравшись, она написала записку Виктору и попросила Степаниду передать ее. – Да передам, передам, что ты так распереживалась, прямо! Ох, молодо зелено! - успокаивала она незнающую, за что схватиться и куда себя деть Веру. Проезжавшая мимо них полуторка, остановившаяся на залихватский Степанидин свист, добросила ее до станции, и этим же днем она выехала в Ленинград.

***

Была суббота. Полегоньку накрапывал мелкий дождь, и не подумавшая о зонтике Вера быстрым шагом пошла к остановке. Промокнуть она не успела. Звонкие трели и грохот колес возвестили о приближении трамвая. Вера с трудом протиснулась внутрь и, доехав до площади Урицкого, в недавнем прошлом Дворцовой, сделала пересадку. Дождик перестал, и она с удовольствием прошла сотню метров до Эрмитажа. Еще один трамвай, и через полчаса она была уже дома. Дверь открыла Татьяна Павловна. Они расцеловались, и придирчиво осмотрев дочь, та коротко объявила – Обедаем на кухне. Аннушка со своими на даче, так что мы с тобой одни в квартире. А сейчас иди, умывайся. - Странно, а где же тогда баба Маша? – подумала Вера. – Она то уж точно должна быть дома! Сколько лет Вера ее знала, баба Маша всегда оставалась на лето в городе, и не на какие дачи никогда не ездила, но не стала отвлекать хлопочущую у плиты мать. – Печет пироги с капустой, - безошибочно определила она. – Запах, аж на улице слышно! Чудный пирожный дух, исходящий из кухни, заставил Веру поторопиться и, смыв с себя дорожную пыль, она уселась за стол.

- Андрей Александрович третьего дня вернулся из Сочи и справлялся о тебе, - немного издалека начала Татьяна Павловна, в то время как ее дочь уписывала за обе щеки огромный ломоть горяченного, еще не убранного с противня, пирога. – Ты масло, масло положи в начинку, так вкуснее будет, – в который уже раз учила ее мать. – И про бульон не забывай, а то лопаешь все в сухомятку!

- Да я не забываю, а вот за масло, спасибо, - с непрожеванным пирогом во рту, запивая его бульоном, отвечала она, сосредоточенно приподняв тесто и кладя на капустную, с яйцами и луком дымящуюся начинку сливочное масло. Оп, и тесто опустилось обратно, закрыв собою подтаявшее и уже начавшее вытекать на тарелку масло.

- Ну что, вкусно, Веруша? На вот, руки оботри, - Татьяна Павловна протянула ей полотенце.

- Ой, ма, не могу, объедение!

- Поешь и позвонишь по этому номеру. Представишься, и тебя соединят.

- Спасибо, ма, - дожевывая последний кусок, поблагодарила Вера и, забрав листок с номером телефона, вышла в коридор. Через минуту она вернулась. - Меня ждут прямо сейчас. Сказали, что высылают машину.

- Давай, приводи себя в порядок и вперед. О, Господи, прости нас грешных, - вдруг запричитала она.

- Ты что, ма? За меня переживаешь? Я сильная, выдюжу. – Она подошла к матери и нежно поцеловала ее. – Прости меня, что была не всегда внимательна к тебе, особенно в последнее время. Ты ведь не обижаешься, да? – она вглядывалась в огромные, влажные от слез, материнские глаза, и по ее щекам тоже потекли слезы. - Я люблю тебя, ма. Ты самый родной мой человечек. – Они обнялись. - Да, ма. А где баба Маша? Неужели сподобилась таки уехать, хоть на конец августа куда нибудь? – после минутной паузы спросила Вера.

- Нет бабы Маши, забрали ее вчера, - просто сказала Татьяна Павловна и отвернулась к окну.

- Забрали, - растерянно пробормотала Вера. - Какай ужас! Ее то зачем!?

- Все Верочка, не надо. Потом поговорим. Иди, дорогая, собирайся.

 

Глава 5

В день, когда забирали заслуженную пенсионерку бабу Машу, бывшую водительницу питерского трамвая, потомственного пролетария, а ныне заключенную специзолятора НКВД, под Дриссой, на учебном танкодроме был арестован командир танковой роты капитан Митрохин. Трое в штатском доставили капитана в Минск и привезли на допрос к старшему оперуполномоченному НКВД майору Цыпину. Майор, полный блондин с пегими выцветшими бровями, имел вялые, почти женственные черты лица, а его пухлые метущиеся ручки, суетливо перекладывавшие с места на место исчирканные вдоль и поперек листы бумаги, только усиливали первое впечатление женственности.

- Вы можете объяснить, в чем меня обвиняют? – спросил Виктор и посмотрел на следователя. Сразу видно, что пороху не нюхал, гнида. Ишь, харю-то как наел, крыса тыловая!

- Вопросы здесь задаю я, и вообще, всему свое время, - неестественно высоким голосом, почти, что прокукарекал майор. - Скажу лишь одно. Все зависит от вашей искренности и желания помочь следствию, - дежурно отбрехался ходульной фразой Цыпин, и вновь потянулся к разложенным на зеленом сукне бумагам.

- Я готов, спрашивайте, - бодро отчеканил Виктор, хотя на душе у него скребли кошки. Наверняка из-за Верки вляпался! – не сомневался он в причине своих злоключений. Сейчас этот малохольный такое тут на меня понавешает, век не отмоешься!

- Вот и чудненько, что готовы, - визгливо проверещал следователь. - Вы знакомы с этим человеком? – Цыпин вынул из ящика стола пачку фотографий и, тасуя ее как карточную колоду, бросил одну из фотографий на стол перед Виктором. – Кто это? - повторил он вопрос.

- Если вы играете в карты, то не хуже моего знаете, кто это? При этих словах Виктора физиономия майора приняла жесткое, даже хищное выражение, и стала напоминать сову.

- Играю я, или нет, к делу не относится. Так, кто же это?

- Это джокер, - пожал плечами Митрохин. Пегие брови Ципина вскинулись кверху, отчего сходство с совой получилось полным.

- Кто? Кто? Джокер, говорите. А имя отчество гражданина Джокера, не припомните?

- Отчего не припомнить - Кирилл Афанасьевич.

- Значит, вы утверждаете, что на фотографии изображен знакомый вам гражданин Джокер Кирилл Афанасьевич, - с торжествующим видом объявил особист.

- Что, что? – Митрохин чуть не прыснул. Или, оперуполномоченный валяет дурака, или на самом деле ни ухом, ни рылом, ни в покере, ни в преферансе.

- Я, кажется, ясно выразился, - все еще ждал ответа Ципин.

- Да, конечно, извините, - взял серьезный тон Виктор. – Я имел в виду героя финской кампании командарма второго ранга Мерецкова Кирилла Афанасьевича.

- Так уж прямо таки и героя! Хм, однако, вы и шутник!

- Почему шутник. С появлением товарища Мерецкова положение на фронте в полосе наступления вверенной ему 7 ой армии резко изменилось, и изменилось в нашу пользу.

- А вы что, карты любите? – увел разговор в сторону следователь.

- Доводилось, поигрывал, - с играющей усмешкой на губах проронил Виктор. Он вспомнил одесский пляж и своих чумовых друзей детства Гришку Нашатыря да Мишку Вилькина. Собираясь вместе, они, бывало, так пройдутся по любимому пляжу, раздевая в покер, степенно отдыхающую публику, что потом всю следующую неделю не казали там носа, чтобы ненароком не столкнуться с обобранными до нитки простодушными гражданами.

- Хорошо, о картах мы поговорим после, - Ципин прервал греющие душу воспоминания молодости Виктора. – А теперь расскажите о ваших встречах и разговорах с командармом, ведь они у вас были, не так ли?

- Была одна, в середине февраля, незадолго до моего ранения, - начал вспоминать он, все более и более убеждаясь, что их эксперимент с Верой остался вне зоны внимания НКВД. Однако, - задумался Митрохин, - а с какой стати их интересует командарм и я в связи с ним?

О прокатившейся по командному составу РККА эпидемии арестов, выкосившей лучшие и наиболее подготовленные командирские кадры Красной Армии, Виктор знал не понаслышке. Выпустившись в тридцать седьмом, он поменял за годы учебы в бронетанковом училище нескольких преподавателей по тактике и огневой подготовке, внезапно куда-то сгинул гражданский преподаватель немецкого языка, а на его место пришла молодая девчонка с Иняза. Уже находясь в действующих частях, он потерял многих сослуживцев, объявленных участниками заговора маршала Тухачевского, и расстрелянных как враги народа.

Виктор хорошо помнил, как пару лет назад его вызвали в штаб полка и в присутствии полкового командира и его заместителя по политической части попросили подписать одну бумагу, а если называть вещи своими именами, коллективный донос на батальонного командира Васнецова. Когда Митрохин, прочитав эту гнусность, в юношеском запале наотрез отказался подписывать, товарищ комиссар доходчиво растолковал ему его ошибку и преподал ликбез поведения в подобных случаях. Красный от стыда и унижения Митрохин смалодушничал и в итоге подписал. Комбата взяли прямо на учениях. Точно также как самого Митрохина вчера утром на полигоне.

- И, что ж, я внимательно вас слушаю, капитан. Когда и при каких обстоятельствах вы встречались с Мерецковым, - вернул его из прошлого Цыпин.

- Это было в середине февраля, - повторился Виктор, - перед самым прорывом частями 7 ой Армии второй полосы линии Маннергейма и началом нашего наступления на Выборг. Командарм собрал командиров подразделений, участвующих в прорыве финской обороны на этом участке фронта. Я, понятно, как командир танкового взвода, не принимал участия в совещании, но мой взвод попал в поле зрения командующего во время его инспекционной поездки по частям прорыва, предпринятой им совещания. Вот, пожалуй, и все.

- Как это все! Что вам сказал Мерецков? О чем вы говорили? – как будто его прервали на самом интересном месте, всполошился следователь.

- Что сказал? Дайте подумать, - Виктор сделал вид, что усиленно напрягает память, между тем, как пытался понять, что в действительности хочет от него этот отечный нездоровый человек с совинообразным лицом. - Неужели подбираются к командарму? Страшная догадка промелькнула в голове Митрохина. Но через меня это же просто смешно! Хотя, почему бы и нет. Капля камень точит. Наберут эдак с десяток другой всяких, с позволения сказать, показаний, извратят их, как им надо, и вперед! А чьи показания, взводного, ротного, или комбрига, уже не важно. Главное, что они есть. Да, сценарии все те же, - размышлял Виктор, лихорадочно прикидывая, что ответить совинолицему.

Допрос длился часа два, и все время крутился вокруг инспекционной поездки Мерецкова. Виктор понял одно: не он интересует НКВД, а командарм. Наконец, исчерпав эту тему, следователь вызвал конвойного, который и сопроводил его в камеру для подследственных. – Не густо, не густо, - хмурил брови Цыпин, колдуя над показаниями Митрохина. Ясное дело, что капитан сказал все, что знает, и большего из него не выжмешь. Это по-хорошему не выжмешь, посмотрим, как запоет этот самоуверенный молодчик по-плохому, - гадливо осклабился он, предвкушая, как красивое мужественное лицо Виктора покроется кровоподтеками и ссадинами, а распухшие от ударов губы, отхаркиваясь кровью и выбитыми зубами, будут лепетать нужные ему признания.

***

- Здравствуйте, здравствуйте, Вера Александровна, проходите, пожалуйста. Сейчас принесут чай с бутербродами. Вы, наверное, голодны с дороги? – обращаясь к Вере как к старой доброй знакомой, Жданов излучал радушие и гостеприимство.

- Не стоит беспокоиться, Андрей Александрович, но за заботу спасибо, - ответила она, усаживаясь на придвинутый Ждановым стул. Говоря по правде, она понятия не имела, как сумеет запихнуть в себя эти бутерброды. Мамины пироги еще не вполне улеглись в желудке, но сочла, что будет лучше не подвергать сомнению своим отказом установившуюся атмосферу благожелательности в кабинете вождя.

- Два пророчества из вашего списка сбылись, Вера Александровна, - он многозначительно посмотрел на нее, - поэтому у меня нет оснований не доверять вашей профессиональной э-э-э интуиции, - не сразу подобрал нужное слово Жданов. Насколько я понимаю, вы владеете определенными …, - он опять запнулся, подыскивая устраивающий его термин, - приемами, позволяющими успешно работать с самим носителем этих уникальных, удивительных способностей.

- Совершенно верно, Андрей Александрович, именно так и обстоит дело. Только я бы здесь уточнила. Не с носителем, а с носителями. Уверена, если я бы имела возможность экспериментировать с разными больными, перенесшими те или иные нейрохирургические вмешательства, результат мог оказаться, куда более впечатляющ. Дело в том, что нельзя долго работать с одним пациентом. Больной устает, и эффективность эксперимента резко снижается.

Вера явно передергивала, но ей нужно было любой ценой уберечь Виктора. Еще идя на первую встречу с ним, она твердо решила, что в случае положительного исхода аудиенции, начать дозировано выдавать информацию из первой, секретной тетради, делая вид, что она узнает это от Виктора в результате каждого конкретного сеанса. А если ей выпадет шанс поработать с другими пациентами, то почему бы и не попробовать. Она чувствовала в себе эти силы. Так размышляя, Вера исподволь рассматривала вождя. – Сразу видно, что отдыхал. Морщинки разгладились, посвежел, исчезли синяки под глазами, - методично фиксировал ее мозг происшедшие в облике Жданова изменения.

- Но вы ведь хирург, талантливый нейрохирург, я справлялся у Андрея Львовича, - Вера зарделась, услышав из уст Жданова лестный для себя отзыв профессора, - и подобными аспектами медицины, вернее не совсем медицины, не занимаетесь. Или я что-то упустил? – живые, круглые глаза его испытующе смотрели на Веру. Вольно или невольно Жданов подобрался к самой опасной точке их разговора.

- Не занималась до недавнего времени, так будет точнее, - вышла она из положения.

- И в свободное от основной работы время, - хитровато улыбаясь, добавил он.

- Не могу не быть откровенной с вами, Андрей Александрович, - преодолевая смущение, глухо начала Вера.

- Сделайте одолжение, Вера Александровна.

- Когда я поняла, что к нам попал необычный больной, я проштудировала массу литературы по …, как бы это выразиться, - запредельным аспектам знания, - нашлась, что сказать она, - и убедилась, что подобные случаи достаточно редки, единственны в своем роде. Во время учебы в институте, да и в аспирантуре, не скрою, я проявляла интерес к некоторым исследованиям по психологии и ряду сопредельных ей областей науки. Чистым оккультизмом, скажу честно, не интересовалась, - она задумалась на минуту, - а вот разработками своего земляка увлекалась, - тихо и как бы нехотя договорила она.

- Земляка? – Жданов удивленно вскинул вверх брови.

- Да, земляка, - теперь уже сама Вера коснулась запрещенной темы. Я имею в виду работы Владимира Сагилевича в Институте мозга. О них я узнала от его дяди Сергея Дмитриевича, ныне покойного. Семья Сергея Дмитриевича, как и наша, родом со Псковщины, - Вера остановилась.

- Я вас слушаю, говорите, - заметно напрягся Жданов.

- Владимира арестовали в тридцать седьмом.

- Продолжайте. Здесь, - он обвел рукой кабинет, - говорят обо всем. – Значит, - подытожил ее слова он, - вы можете с помощью этих самых методик находить и извлекать интересующую вас, а теперь уже нас, информацию из спящего или отдыхающего мозга. - Вера кивнула. – Я вас поздравляю, Вера Александровна. Думаю, в ближайшие дни будет принято организационное решение по вашему вопросу. А сейчас до свидания, - Жданов взглянул на часы, - меня уже ждут. Он решил взять под свое покровительство Веру и ее протеже, придав вид медицинского эксперимента ее крамольным исследованиям. Он счел для себя за благо самому сыграть роль кукловода в зачинающейся пьесе. Домой она возвращалась окрыленная. Проболтав с шофером, приятным пожилым дядькой, весь обратный путь, она не заметила как машина, надраенная, сверкающая эмалью и хромом новехонькая черная эмка, подкатила к подъезду.

- Все, приехали, барышня – усмехаясь в усы, сообщил ей водитель, кладя уставшие на руль руки.

- Так быстро! А я даже и не заметила, думала, мы так, просто остановились! – с детской непосредственностью воскликнула Вера – Огромное вам спасибо, товарищ…?

- Ермаков, - рассмеялся шофер.

- Товарищ Ермаков. Очень, очень вам благодарна, - просияла улыбкой Вера, и, пожав шоферу руку, выпорхнула из автомобиля.

Татьяна Павловна мыла посуду и прибиралась на кухне, когда отчаянно зазвонил телефон. - Кому это неймется, - недобрым словом помянула она звонившего, и сняла трубку.

- Алло, вас вызывает Дрисса, говорить будем? – голос телефонистки продирался сквозь шумы и потрескивания в трубке.

- Да, да будем, - немного растерянно отвечала Татьяна Павловна.

- Тогда, соединяю, - треск усилился и после небольшой паузы раздался взволнованный женский голос.

- Алло, Вера, это ты? Это я, Степанида, с Дриссы звонит.

- Веры сейчас нет. Это ее мама. Говорите, я передам ей!

- А…, мама, - разочарованно отозвался голос, - ну тогда, чего уж, слухайте вы. Виктора увезли, - рубанула с плеча Степанида.

- Увезли? Куда увезли?

- Куда, куда, на кудыкину гору, нешто я знаю. Люди сказывают. Приехали, да забрали, соколика нашего, - сочный деревенский говор Степаниды вдруг разом пропал, и вместо него она опять услышала бесстрастный голос телефонистки. – Разговор окончен, гражданочка, Верхнедвинск отключился. – Татьяна Павловна еще долго сжимала во вспотевшей руке трубку, пока до нее не дошел весь ужас свалившейся на них с Верой напасти.

- Мама, ты что, не рада? - обиженное лицо дочери исподлобья смотрело на нее. Ей была непонятна отчужденность, и необъяснимая рассеянность матери, в которой та пребывала все время ее рассказа об аудиенции в Смольном.

- Звонила Степанида и сказала, что забрали Виктора, - призналась в горькой истине Татьяна Павловна. - Подробностей не знаю, разговор прервался на полуслове. В общем, в понедельник я попробую, что нибудь разузнать на работе, а ты…

- Я ему сама позвоню. Дай телефон, - не допускающим возражений тоном потребовала Вера.

- Может не стоит? Робко усомнилась в целесообразности немедленного звонка Жданову Татьяна Павловна. Может еще все выясниться?

- Дай телефон, - хрипло повторила Вера.

- На, звони, - в сердцах, сверкнула она глазами. Вера схватила протянутый листок, и, хлопнув дверью, выскочила из кухни. - Только имей в виду, - раздался ей вслед материнский голос, - если он решил узаконить твой эксперимент, пусть уж он это сделает до того, как узнает, что произошло с Виктором. Иначе, он вряд ли вообще что-либо сделает для тебя!

- Как ты можешь, ма! Жизнь Виктора в опасности, а ты лезешь ко мне со своими бесчеловечными расчетами, - истерично всхлипывая, выкрикивала из коридора Вера. Жданова в кабинете не оказалось и ей предложили перезвонить. – Слава богу, что не дозвонилась, - перекрестилась Татьяна Павловна и, подождав, пока дочь уйдет в комнаты, пошла вслед за ней.

На закате дня понедельника Веру вызвал к себе Поленов. – Звонили из Смольного, - сухо, с трудом подавляя в себе возмущение, объявил он ей, - и мне предписано на площадях вверенного мне института, - он поднял вверх указательный палец, - они так и сказали, площадях, - предоставить вам, голуба моя, лабораторию с полным штатом сотрудников и всем необходимым для вашей работы. Извините, для какой конкретно, там, - он снова взглянул на потолок, - не уточняли. Может быть, вы соблаговолите объяснить, мне старику, что все это значит? - Поленов был крайне уязвлен и обижен. Дожив до благородных седин, он давно не получал подобных, унижающих его как врача и руководителя, с позволения сказать, указаний, и сейчас пребывал в весьма желчном настроении. Вере пришлось вынести тяжелый и неприятный разговор, но в результате, если не считать испорченных и, похоже, надолго, отношений с Андреем Львовичем, она получила все, что хотела и даже больше. Ее лаборатория, существующая пока только на бумаге, на глазах превращалась в самостоятельную клинику, с собственными больными, койко-местами, персоналом и прочими атрибутами медицинского учреждения. Причем, персонал набирала она сама, как заведующая лабораторией.

– Боже праведный, на меня свалилось то, о чем я и не мечтала, но зачем мне это все теперь? – размышляла она, тягуче тащась в пустом, вероятно последнем трамвае. – Может, мама все-таки что-то узнала? – выходя на остановке и глядя на свет в комнате Татьяны Павловны, - подумала Вера.

Та лишь покачала головой, прочтя немой вопрос на лице дочери.

- Мне не удалось поговорить сегодня. Жданов выехал в Москву и будет только в конце недели. А что нового у тебя? – спросила она, когда Вера разделась и прошла на кухню.

- У меня все теперь новое, мама. Лабораторию в институте дали, к примеру. Только одна вот незадача, главного пациента нет, - с надрывом выдавила из себя Вера и разрыдалась.

 

Глава 6

В начале осени Виктора перевели к уголовникам. Цыпин получил, что ему было заказано, малость подкорректировал материал, а самого арестованного сдал дальше по инстанции как уже не представляющего интереса другому, молодому и рвущемуся в бой оперуполномоченному. - Пусть парень пробует. Нехай что из красавчика и вышибет! А если и не вышибет, так просто зашибет, нам дерьма не жалко! - Поскольку больше насчет Митрохина никаких указаний не поступало, новый следователь, возомнив себя новоявленным Робеспьером, решил раскрыть свой заговор военных. Узнав, что Виктор осваивал новый танк, он мертвой хваткой вцепился в эту тему, рассчитывая именно на ней строить здание обвинения.

– Так вы полагаете, Митрохин, что этот новый танк лучше испытанного и многократно проверенного в боях нашего Т 26? - в который уже раз терзал он одним и тем же вопросом Виктора.

- Я повторяю вам, что их нельзя сравнивать. Т 26 легкий танк, а этот - средний, у них, в принципе, разные задачи, - не поддавался на провокацию он.

- Но приведись бой, новый то будет лучше? - не отставал особист, до последнего изводя Виктора.

- Да, в современном бою, с массированным использованием артиллерийского огня и маневрирования крупными танковыми группами, этот танк будет превосходить Т 26 по всем параметрам.

- Значит, новым танком нужно оснащать нашу армию, а старый списывать? – воодушевлялся следователь.

- Я такое не говорил, - пытался протестовать Виктор.

- Но это вытекает из ваших же показаний!

- Я говорил, что новые танки нужно производить как можно больше и быстрее, а производство Т 26 постепенно сворачивать.

- Ну, хорошо, так и запишем, с энтузиазмом соглашался маленький Робеспьер, подсовывая протокол допроса Виктору. Подпишите здесь, - указывал он внизу исписанного мелким каллиграфическим почерком листа, и Митрохин с облегчением подписывал. Он уже так устал и был измотан голодом и избиениями, а теперь еще и унижениями в камере, что готов был подписаться под чем угодно, лишь бы поскорее закончился весь этот чудовищный, необъяснимый кошмар. Он понимал, что особист вытягивает из него признания, которые превратятся в серьезные обвинения против него, но намеренно шел на это. – Скорее, только бы скорее, - пронеслось в мозгу Виктора, он резко поднялся со стула, и судорожно глотая воздух, как подкошенный, рухнул на холодный бетонный пол. – А ты, нервный, однако! Ишь, как зенки закатил, артист, хренов! Ничего, полежишь тут чуток, отдохнешь малеха, да нехай оклемаешься, - потрогав пульс на руке Виктора, изрек следователь.

Молодой Робеспьер довольно потирал руки. Вот он заговор танкистов, у него в кармане! Расхваливают, понимаешь, на все лады новую, непроверенную машину, ратуют за ее массовое производство, а хорошо себя зарекомендовавшую технику предлагают списать и уничтожить. В итоге, Красная Армия останется, вообще, без танков. Это же натуральное вредительство, чистая вражеская диверсия! – как ребенок радовался своему открытию младший оперуполномоченный.

***

Жданов вернулся в Ленинград и попросил секретаря срочно разыскать ему Веру. Через пять минут та была на линии.

– Как дела, Вера Александровна? Вам выделили лабораторию?

- Да, товарищ Жданов, мы уже работаем, только …, - фраза повисла в воздухе. Вера не решалась сказать об аресте Виктора сейчас, по институтскому телефону.

- Хорошо, хорошо, - пришел он к ней сам на помощь, - положите все свои “ только” к себе в портфель и приезжайте в Смольный. У нас к вам серьезный разговор будет. Машина за вами уже вышла, - торжественно провозгласил он и положил трубку.

- Вопрос, который нас интересует, следующего свойства, дражайшая наша Вера Александровна, - неожиданно выспренно начал разговор Жданов, широко расхаживая по кабинету – Список ваших предсказаний венчает война с Германией. Не скрою, вопрос этот сложный и неоднозначный, и здесь мы не можем, понимаете, не можем, - он испытующе посмотрел на Веру, - допустить ошибку. На совещании в Политбюро, где я только что был, выступал товарищ Сталин. Так вот, по нашим данным, войны с Германией, действительно, скорее всего, не избежать. Хотя, и тут есть известные сомнения. Но отбросим их. Проблема упирается в сроки. Вы утверждаете, конец мая – июнь будущего 1941 года, – Жданов замолчал, задумался. Хозяин же полагает, что Гитлер будет готов к войне с нами не раньше весны – лета 1942 года, мысленно повторил он главный вывод кремлевского совещания. Вслух же произнес – в то время как другие и, поверьте, в высшей степени авторитетные и информированные источники, называют совсем другие сроки. - Здесь Жданов лукавил. Данные разведки подтверждали прогноз Виктора, и он, Жданов был прекрасно осведомлен в этом. С сообщениями Зорге и других разведчиков о сроках нападения Германии на Советский Союз его ознакомил сам Сталин.

- И какие же? - Вера подняла голову, с недоумением и как-то ошеломленно глядя на вождя.

- Вера Александровна, не забывайтесь! Это государственная тайна! – жестко оборвал ее Жданов.

- Извините, я не подумала, простите меня, Андрей Александрович.

- То-то же, - Жданов улыбнулся и продолжал, дав понять, что не сердится, - в общем, нужно еще раз прояснить момент со сроками. Это архиважно.

На совещании в Кремле мнения разделились, и Жданов четко уловил это. Только не согласные с мнением Сталина промолчали, предпочтя не рисковать, и дружно присоединились к мнению Хозяина. Именно так поступил и он, Жданов. Однако, на будущее, он хотел иметь свою собственную, ждановскую точку зрения, пусть и отличную от других, но, безусловно, истинную. Особенно, это могло ему пригодиться в темном закулисье верхушечных рокировок. Дискуссии же о сроках войны с немцами еще будут, он в этом не сомневался, поэтому желал убедиться еще раз в правильности Викторова прогноза.

- К сожалению, перепроверить эту информацию сейчас я не могу. Митрохина…

- Да, знаю, знаю, что он в армии, - нетерпеливо отмахнулся он, - Это не проблема. Мы его вызовем, вот и все дела, – он уже решил для себя, что должен впредь иметь всегда под рукой этого человека. – Хватит с него. Навоевался. Оформим ему пенсию по инвалидности и пусть себе вещует, - прикидывал в уме Жданов и, посмотрев на Веру, обронил недовольно - Что такое, вы не согласны?

- Дело в том, что неделю назад капитана Митрохина арестовали и увезли в неизвестном направлении. Мне об этом сообщила моя хозяйка по Верхнедвинску, я у нее комнату снимала. Там расквартирована танковая бригада, где Виктор, извините Митрохин, - Вера всхлипнула, - служит, служил. - Она всхлипнула еще раз, но, взяв себя в руки, сдержалась, не дав воли слезам. - Думаю, ей, в смысле хозяйке, сказал обо всем комбриг. Он к нам обоим очень хорошо, по-отечески относился.

- Тек-с, - вырвалось у Жданова. Вот это да! Это и есть то ваше “только“, о котором вы не хотели мне говорить по телефону?

- Да, оно и есть, - просто подтвердила она.

- Вот так номер! – подумал он, отпуская порядком засидевшуюся у него Веру. Затем, плотно прикрыл дверь и вернулся к столу, остановив взгляд на портрете Сталина. Саднило в горле, давило в висках и затылке. Осторожными круговыми движениями пальцев Жданов помассировал голову. Этому приему научил его живущий в Гималаях русский художник Рерих, когда приезжал в Москву лет пятнадцать тому назад. - Нет, это было четырнадцать лет назад, в 1926 году, и тоже летом, - он хорошо запомнил тот год. Рерихи прибыли в Кремль. У них была аудиенция у Дзержинского, и пока они ожидали в приемной, намереваясь передать послание индийских махатм советскому правительству, сердце железного Феликса не выдержало, и он в одночасье скончался, так и не успев встретиться с художником и вкусить мудрости Востока. – Да… забавная штука жизнь! - Жданов отхлебнул чай, задумался.

– Митрохин, Митрохин. Как же это так тебя, парень угораздило? В самый неподходящий момент. Или все-таки Берия что-то разнюхал и опередил меня? Вряд ли. Для всех эксперимент еще не начался, а все что Снегирева делала до сегодняшнего дня, носило, скажем, сугубо факультативный, неофициальный характер. Разве только сам капитан мог что-то брякнуть по неосторожности или бахвальства ради. Тогда, дело плохо. Если дойдет до Берии, пиши, пропало! Он быстро возьмет его в оборот. А если капитана арестовали совсем по другому поводу? И предсказания здесь ни причем? Мда… задачка! Но и сидеть, сложа руки, тоже нельзя. Время работает против нас. А, была, не была! - Жданов подошел к телефону спецсвязи и снял трубку.

- У аппарата Жданов. Я хотел бы поговорить с товарищем Сталиным.

- Сталин слушает, здравствуйте товарищ Жданов.

***

Когда он пришел в себя, допрос возобновился. Теперь его мучителя интересовали преподаватели Виктора по училищу. Следователь не страдал отсутствием фантазии и быстро сообразил, что нити заговора танкистов тянутся не только в войска, но и опутывают учебные учреждения. Получалось довольно складно. Наймиты вражеских разведок, проникая в военные заведения, навязывают курсантам вредные, в корне неправильные взгляды на роль танков в современной войне, неоправданно возвеличивая их значение в ущерб другим родам войск, и, прежде всего, кавалерии. А те в свою очередь, став командирами, проводят эту ошибочную линию в жизнь. Неутомимый Робеспьер, очевидно, был в курсе новых веяний и знал, что в советской военной доктрине возобладала точка зрения о не перспективности использования танков, как самостоятельной ударной силы. Отдельные танковые корпуса расформировывались, крупные соединения дробились, а самим танкам отводилась вспомогательная роль поддержки наступающей пехоты. Хотя, если говорить начистоту, боеспособность этих танковых корпусов была крайне низкой, как из-за качества самих машин, так и практически полного отсутствия мобильной ремонтной базы и прежде всего тягачей, приспособленных к транспортировке поврежденных и вышедших из строя танков. Все это выглядело весьма странным, если учесть, что сама по себе советская доктрина была наступательной и отступления она не предполагала.

- Итак, спрашиваю в последний раз, сука. Кто тебя завербовал? Кто? Молчишь, мразь! - Следователь заходит сзади и наотмашь бьет по затылку. Все плывет перед глазами, страшно хочется пить. Он облизывает рассеченные, разбитые побоями и растрескавшиеся от жажды губы, сглатывая кровь, силится что-то сказать, но вместо членораздельных слов, получается лишь шипение, а из горла выходят жуткие гортанные хрипы. - Что? Что ты сказал, сволочь? Не слышу! – Удар, и туман застилает глаза, голос следователя пропадает, потом доносится вновь, но уже издалека, полуслышно. Еще удар и Виктор теряет сознание.

Ему кажется, что он видит сон. Вот мама. Она совсем молодая, укладывает его малыша в кроватку, гладит по кудрявой, пушистой после мытья головенке и что-то нежно нашептывает на ушко. А вот он уже большой, идет на море ловить крабов. Он не один. Кто это возле него? Гришка Нашатырь? Да нет, вроде не похож. На море штиль, безветрие полное, вода чиста и прозрачна. Виктор поднимает голову и смотрит на солнце. Оно слепит его до рези в глазах, он явственно чувствует эту боль, но вскоре боль уходит и он опять видит мать, но уже не молодую, а состарившуюся, одетую как монашенка, во все черное. Мама идет по кладбищу, подходит к чьей-то могилке и долго, долго стоит над ней, не произнося ни слова, не проронив ни слезинки. Ему хочется спросить у нее, почему ты не плачешь, мама? Это же ведь я, твой сын Виктор лежит здесь! Но она лишь качает головой и, поднеся к губам палец, молча уходит, наскоро перекрестив его.

- Товарищ младший оперуполномоченный! Товарищ младший оперуполномоченный! - в комнату вбежал взбудораженный конвойный и, сделав под козырек, выкрикнул - Приказано срочно доставить задержанного майору Цыпину! – Следователь оторопело уставился на вошедшего, и тому показалось, что он его не понял. Сержант повторил приказ майора, и на одном дыхании выпалил сакраментальную фразу. Наконец до Робеспьера дошел смысл его слов и, обреченно махнув рукой, он кивнул в сторону распластанного на полу тела - Забирай сам эту падаль! - Митрохина унесли с помощью второго конвоира, а несостоявшийся разоблачитель, обхватив голову руками, остолбенело раскачивался на стуле, сетуя на несправедливость судьбы.

Цыпин был в шоке, увидев еле стоящего на ногах, поддерживаемого с двух сторон Виктора. – Под трибунал отдам! Вы что, падлы сделали!? – на весь кабинет истошно голосил он. Его тонкий, вибрирующий голос то и дело срывался на фальцет и чудовищно резонируя, рвал на части барабанные перепонки конвойных - Что вылупились, гады! Врача сюда, срочно! – в бессильной ярости топал он ногами, беспорядочно кружа по кабинету. Кое-как Виктора привели в чувство, на голову наложили швы, лицо и губы тщательно промыли и обработали зеленкой и йодом, размозженные сапогами пальцы правой руки укутали в гипс. Но все равно, вид был ужасный. Лицо распухло, левый глаз заплыл и почти не открывался, во рту не доставало половины зубов, а губы не смыкались вовсе. - Как предъявить его такого? – метался в поисках ответа Цыпин. Майора предупредили, что капитан должен выглядеть пристойно и если он, Цыпин перестарался, пусть пеняет тогда на себя. - Нет, - подумал он, - в таком виде его нельзя никуда отправлять. Еще помрет по дороге, - рассудил майор и решил на свой страх и риск, хотя бы на пару дней поместить искалеченного танкиста в госпиталь, сделать что-то с его зубами, подлечить и подкормить немного.

Получив указание Сталина доставить арестованного капитана в Ленинград, в личное распоряжение Жданова, нарком внутренних дел Берия озадачился не на шутку. – На кой ляд ему этот капитанишко сдался? Какой такой медицинский эксперимент и почему непременно этого Митрохина? У них там что, в Питере своих арестованных не хватает, или одни танкисты в подопытные кролики годятся? – размышлял Лаврентий Павлович, но распоряжение Хозяина выполнил в точности. Однако Берия был бы не Берия, если бы не приказал следить за всеми передвижениями Митрохина. Вскоре о деятельности некоей лаборатории в Ленинградском Нейрохирургическом институте он знал не меньше самого Жданова...

***

Вера была счастлива. Она уже не чаяла увидеть Виктора, и когда он, осторожно ступая, медленно сошел на перрон и, прихрамывая, зашагал навстречу ей вдоль вагона, слезы хлынули из ее глаз.

- Ну-ну, будет. Ты мне так всю гимнастерку намочишь, - нежно обнимал ее Виктор. - Не думал, не гадал, что так скоро окажусь здесь, - тихо приговаривал он. Они вышли на улицу. Знакомая машина дежурила перед входом. Ермаков, а за рулем был естественно он, по просьбе Виктора не спешил, неторопливо провез их по центру, выехал на набережную, и, проехав по мосту лейтенанта Шмидта, высадил на Стрелке Васильевского острова.

- Дальше мы пройдемся пешком, - заявила водителю Вера, выскочив на тротуар первой.

- Э-э-э нет. Так дело не пойдет, барышня. У меня время есть, так что вы тут погуляйте, а я уж подожду здесь, у музея, - ответил Ермаков, громогласно трогаясь с места.

В честь приезда Виктора Татьяна Павловна расстаралась на славу и превзошла сама себя. Помимо знаменитого пирога с капустой и наваристого говяжьего бульона к нему, она запекла свиную ногу с картофелем, а к чаю приготовила свое коронное блюдо - меренговый торт с придуманным ею самою названием “ На графских развалинах ”. Впрочем, как помнилось Вере из ее далекого, далекого детства, столь претенциозное название для торта придумал ее отец, покойный Александр Иванович, но никогда не подвергала сомнению, и уж тем паче, не оспаривала материнского приоритета в этом тонком и деликатном деле.

Усаженный на почетное место Виктор с удовольствием отдавал должное кулинарным талантам Татьяны Павловны. От души отведав пирога с бульоном, и приняв пару рюмок желудочной, он собрался, было выйти из-за стола, но был остановлен лукавой Вериною улыбкой. - Подожди, милый, это еще не все, - смеялись ее глаза. Свиная нога с разваренным, украшенным зеленью картофелем и белым чесночным соусом, поданым отдельно, в изящном высоком соуснике кузнецовского фарфора, была восхитительна. Сочное, приготовленное в собственном соку мясо таяло во рту, его пряный аромат, смешиваясь с ароматом соуса, создавал щекочущий ноздри коктейль, способный извести на слюну даже самого сытого в мире человека. Картофель с запеченною по всем правилам корочкой вкусно хрустел на зубах, а салатные изыски хлебосольной хозяйки живописно обрамляли сию умилительную картину русского гостеприимства. А какой дух источали все эти яства! О-о-о!

Но гвоздь программы традиционного снегиревского застолья был еще впереди. Праздник живота и именины сердца, искусно оформленные в роскошных “развалинах“ фамильного замка, терпеливо ожидали своего часа. Этот шедевр кондитерского искусства был торжественно внесен в комнату самою Татьяной Павловной и установлен по центру круглого обеденного стола. Что это было за чудо! Нежные, золотистые меренги утопали в темно-синем, почти черном из-за добавленной в него черники, креме. Мелко толченый орех, густо посыпанный сверху крема, рисовал иллюзию скалы, на которой возвышалась одинокая крепостная башня, будто сошедшая со средневековой рыцарской миниатюры.

Неожиданно свет погас, и башня вспыхнула. Это Татьяна Павловна для пущего фурора подожгла пропитанный коньяком торт, перед тем незаметно кивнув Вере, чтобы та выключила свет. Пламя в миг объяло всю башню и, дьявольски мерцая, осветило комнату, синим таинственным светом. Заворожено смотрящий на огонь Виктор застыл как статуя, какая-то непреодолимая сила заставляла его напряженно вглядываться в пламя. Вот он увидел ребенка, подростка лет четырнадцати, отчаянно бегущего по узкой кривой улочке, застроенной низкими глинобитными домами. Но где это? Это явно не Одесса, не Москва, и не Ленинград, а какой-то, неизвестный ему азиатский город, с осыпающимися минаретами обветшалой, серой мечети и людьми, одетыми в халаты и тюбетейки. Вдруг мальчик остановился и посмотрел назад. Что это? На месте домов клубы дыма и пыли, по земле идут трещины, купол мечети лопнул и обвалился, минаретов не видно. Глаза ребенка объяты ужасом, он падает ниц и неистово крестится. Пламя затухает, комната погружается во мрак, видение исчезает. Мистерия окончена.

 

Глава 7

Наконец они остались одни. Татьяна Павловна уехала на ночное дежурство в Смольный, а тетя Аня с домочадцами так и не приезжала, решив весь сентябрь провести на даче. Бабье лето было в разгаре, стояли теплые красивые дни, и ее поэтической натуре требовалось отдохновение. Интересы невестки и пианиста сына в расчет не принимались и, вынужденные жить вместе с матерью, молодые люди тратили по полдню на дорогу в город.

- Мне нужно признаться тебе в одной вещи, Вера, - он чмокнул ее в макушку и растрепал волосы.

- Признаешься, только потом, - шепнула она и, взяв его за здоровую левую руку, притянула к себе. - Ты мне все скажешь потом, потом, - продолжала шептать она, обдавая его горячим, страстным дыханием. А теперь, молчи, молчи, ничего не говори, ложись вот сюда. Она откинула одеяло и, сняв через голову платье, совсем нагая, первой опустилась на кровать. О трусиках и бюстгальтере она позаботилась, когда принимала душ в ванной. – Иди ко мне, милый, - Вера обняла его за шею и привлекла к себе. – Один бог знает, как я тосковала по тебе! - ее пальцы пробежали по пуговицам гимнастерки, а губы жадно впились в покрытое шрамами, до умопомрачения любимое и родное лицо. Отстегнутая портупея гулко упала на пол, там же остались сброшенные галифе с сапогами, и вот он весь ее, здесь рядом, гладит ее исстрадавшееся по любви тело, целует в губы, плечи, шею, ласкает ее грудь и нежный, чуть округлый живот. Она поворачивается на бок, и сильным движением садится ему на бедра. – Сегодня я хочу так, - часто дышит она, продолжая целовать его израненное и до спазмов в горле и судорог в ногах, желанное тело. – Теперь входи в меня, не бойся, входи глубоко, я хочу, чтобы ты весь был там, во мне, - просит она. Охваченный желанием, он слушает ее, и они упиваются друг другом, пока стоны восторга не возвещают, что счастье наступило, оно здесь, живое и трепещущее, запредельное и неповторимое.

Так в чем ты хотел мне признаться, несчастный?! – безуспешно пыталась придать она своему смеющемуся лицу хотя бы подобие суровости.

- Я опять стал видеть, - безыскусно и по обыденному вымолвил он.

- Как?! – возглас страха и удивления вырвался у нее.

- Как, как. Да, так, - пожал плечами Виктор. - Первый раз на допросе, а второй прямо здесь, час назад, когда полыхал торт.

- Расскажи, все как было, только подробно и без утайки, - попросила Вера, с тревогой, глядя на Виктора. Чего-чего, а такого исхода она не ожидала и была застигнута врасплох обрушившейся на нее новостью.

- Ладно, слушай!

- Но почему ты думаешь, что там, на кладбище, когда ты видел маму, она приходила именно на твою могилу? – наседала на него Вера, когда он закончил рассказ.

- Не знаю почему. Это было, как всегда, когда я что-либо вижу. Я просто знаю, уверен, что она приходила ко мне на могилу.

- А может, все-таки ты видел сон? – хваталась она за спасительную соломинку.

- Нет, точно не сон. Меня ударили сзади по голове, и я упал, потерял сознание. Но я его не терял, я все это видел, понимаешь, видел. Я был в каком-то ступоре, трансе, не знаю, - начал волноваться и непроизвольно повышать голос Виктор. - Я был для них без сознания, а на самом деле видел.

- Значит?

- Значит, - за нее договорил он, - мама переживет меня, но я умру не теперь. Мама была уже состарившейся, сильно похудевшая, как лунь седая, лицо все в морщинках. Сейчас она выглядит на порядок моложе. То есть, лет двадцать у меня еще есть в запасе, - пытался отшутиться Виктор, но у него это не очень то вышло. Слишком грустны были его глаза, когда он все это говорил ей.

- Двадцать лет, двадцать лет, - зациклено повторяла она, напряженно о чем-то размышляя. - От горя женщины стареют быстрее, в одночасье, превращаясь в старух. И на двадцать лет мы можем постареть за три года, или того меньше. Так что, - она горестно вздохнула, - это отнюдь не факт, что у тебя, Витя, у нас с тобой, Витя есть эти двадцать лет, - не осмеливаясь сказать это вслух, мысленно продолжала диалог с ним Вера.

- Ну, чего ты расстроилась! Двадцать лет, разве мало!? – не знал, как успокоить ее он, хотя, говоря по правде, и ему этот срок не казался достаточным. Умереть в сорок четыре года, как-то не очень радовало его. Он хотел жить, пытки не сломили его, не успели надломить его внутреннего стержня.

- Все нормально, Витя. Это я так, о своем, о бабьем. Скажи-ка лучше, когда ты видел этого мальчика во время землетрясения, он был на кого-то похож? И вообще, он был русский, азиат, или кто? – перевела она разговор на последнее предвидение.

- Да вроде русский, раз крестился, но вот город, точно не наш. И похож он был, - Виктор задумался, - а я тут у вас фотографию видел, - он стал озираться по сторонам, - вот на этого парня, - указал он пальцем на фотографию двоюродного брата Веры, сына тети Ани и покойного дяди Сережи, родного брата Татьяны Павловны.

- Это был Миша? Но это старый снимок. Сейчас ему уже двадцать три, а тому мальчику, ты говоришь, исполнилось лет четырнадцать, максимум пятнадцать. Примерно, как Мише на этой фотографии.

- Но может это был просто похожий мальчик на твоего Мишу восьмилетней давности, - на авось предположил Виктор.

- Да нет, вряд ли. Ну, хорошо. Не будем забивать этим голову, давай поспим немного, завтра у нас с тобой трудный день, - поцеловав его, не стала затевать дискуссию Вера. - О ребенке скажу ему завтра или послезавтра, это пока не горит, - решила она, засыпая. О том, что беременна, Вера узнала пару недель назад, и сегодня утром объявила об этом матери. Так что нынешние разносолы, на которые подвиглась Татьяна Павловна, были обязаны этому известию.

На следующий день лабораторию посетил Жданов. Поскольку, поставленный ею блок был взломан пытками, и Викторов дар вновь вырвался на свободу, она провела сеанс прямо в его присутствии. Вопросы задавал сам вождь, Вера их только озвучивала.

- Феноменально, это действительно феноменально, - не скрывал своего восхищения Жданов. Вы просто гений, Вера Александровна. Я потрясен и преклоняюсь перед вами.

- Ну, что вы, Андрей Александрович, - как школьница засмущалась она. Это все благодаря вам, если бы вы не вытащили Виктора, мы бы уже ничего не узнали, - лила на мельницу его тщеславия свое красноречие Вера.

- И как часто можно проводить подобные сеансы?

- Раз в месяц, не чаще, Андрей Александрович. Иначе, мы нанесем непоправимый вред его здоровью.

- А он знает, что он говорит во время сеансов? – задал мучивший его вопрос Жданов.

- Нет, - твердо и однозначно ответила она.

- Ясно, - думая о чем-то своем, протянул Жданов. - Какие у вас ко мне будут просьбы, Вера Александровна?

- Знаете, я бы переехала отсюда куда-нибудь в другое, более спокойное место, желательно даже за город. Андрей Львович, да что греха таить, и остальные коллеги, мягко говоря, изменили ко мне свое отношение, а после вашего визита…тут такое начнется! - она махнула рукой, - В общем, я бы предпочла…

- Можете не продолжать, я понимаю вас, я все понимаю, - не дал ей договорить Жданов - Вам будет предоставлено отдельное помещение под лабораторию и клинический корпус со всеми службами, а также выделена охрана. Вам ведь нужны…, - он на минуту смешался, - еще больные?

- Да, конечно. Ресурс Митрохина не бесконечен, и мы можем использовать его дар лишь в крайних, особо важных случаях, поэтому новые пациенты необходимы.

- И вы их получите. А так, все превосходно, Вера Александровна. Я очень, очень доволен вами, - улыбаясь во все лицо, прощался с ней вождь.

Он был в восторге, он был потрясен. Он, правда, так и не получил конкретную дату войны с немцами, но и то, что он здесь только что услышал, превзошло все его ожидания. – Надо будет при случае расспросить его о себе, только сделать все аккуратно, без лишних ушей, без Снегиревой. В конце концов, она может мне его подготовить, а потом пойти погулять, пока мы с ним будем беседовать, - размышлял он уже в машине, по дороге в Смольный. Не меньше Жданова, был заинтригован и Лаврентий Берия, когда читал расшифрованную запись их встречи.

- Хм, однако, все это отдает диверсией, если бы не было правдой. А это правда, и очень хорошо, что я о ней знаю. Интересно, знает ли об этом Сталин? Или Жданов ведет свою игру. Он мог отделаться от Хозяина общими словами, кинув пару тройку круглых фраз, на какие он большой мастер, о, якобы, сверхважном для науки эксперименте, а мог и сказать, как обстоит дело на самом деле, - напряженно размышлял Берия. Так и не отыскав удовлетворительного решения, он приказал усилить наблюдение за лабораторией. – Мистика это или нет, покажет время, а вот практический смысл эта штука имеет, и еще какой! - он снял пенсне с переносицы и, придирчиво покрутив его перед глазами, водрузил на прежнее место. Если Жданова во всей этой истории занимала фигура Виктора как источника ценной информации, тогда как Берию заинтересовала сама Вера с ее уникальными методиками. Именно здесь он видел перспективу. – Да, практический смысл огромен, - уже вслух рассуждал он. Если предсказания могут давать избранные… шарлатаны, - после непродолжительной паузы, сквозь зубы, презрительно процедил нарком, - то рассказывать о себе и о своем прошлом могут и должны все, все без исключения, могут и должны, - концовка собственной фразы так понравилась Лаврентию Павловичу, что он дважды повторил ее. - Кажется, чем-то схожим занимались у Бокия. Как же фамилия того врача? Могилевич? Нет, не Могилевич. Соколович? Сакевич? Вроде тоже нет. - Вызвать мне Абакумова, живо! - отчаявшись вспомнить, он крикнул дежурившему за дверью адъютанту.

***

Жданов сдержал слово и выделил под лабораторию целое здание неподалеку от Ораниенбаума на берегу Финского залива. Трехэтажный деревянный особняк, бывшая резиденция одного из приближенных к последнему двору нувориша и памятник архитектуры конца девятнадцатого столетия, впечатлял причудливым соединением стилей и нагромождением вычурного, излишне помпезного декора. Своим парадным фасадом дом смотрел на море, в то время как его задний фасад был обращен в парк, некогда ухоженный, а теперь заброшенный и сильно заросший. Затейливая чугунная ограда, еще виднеющаяся кое-где, при советской власти была заменена глухой каменной стеной, наспех возведенной в первые послереволюционные годы.

Последний этаж Вера отвела под свои личные апартаменты и устроилась там вместе с Виктором, на втором этаже расположилась клиника с начавшими вновь поступать больными, а на первом - святая святых, собственно Лаборатория по изучению непознанных процессов в деятельности мозга, как идеологически выверено назвала Вера свое детище.

Стоял конец октября. На деревьях еще оставалась не успевшая облететь листва, легкий морозец сковывал по ночам землю, а яркое осеннее солнце, временами показывающееся из-за туч, чудесно освещало желто-красный парк, горделиво взирающий вековыми дубами и липами на синюю гладь залива. Судьба повернулась к ней лицом и Вера получила от нее, что желала. Это была самая счастливая пора в ее жизни. На Новый год они с Виктором поженились, а в марте сорок первого она родила дочь, как две капли воды похожую на отца.

Каждый месяц, она исправно снабжала Жданова информацией из заветной тетради, а от сеансов с Виктором отказалась вовсе. Сам его дар вел себя на удивление спокойно и почти не напоминал о себе. Работа в лаборатории тоже продвигалась. Ей, правда, не удалось отыскать человека со сходными провидческими способностями, но свой метод дознания она довела до совершенства. Теперь уже мастерски владея гипнозом, она вытаскивала из тайников души пациента самые сокровенные желания, узнавала о нереализованных намерениях и уже совершенных преступлениях. Вскоре она стала хозяйкой чужих мыслей и тайн, иногда опасных, а чаще, паскудных и отвратительных. После майских праздников Жданов нагрянул в Ораниенбаум.

- Тек-с, пожалуй, приступим, - произнес он, потирая от нетерпения, руки. – Вера Александровна, у вас все готово?

- Да, да, Андрей Александрович, еще минут двадцать и можно начинать. А сейчас, если позволите, я могу показать, на что способны другие пациенты. Я их уже ввела в транс.

- Ну, давайте, раз уж приехал, показывайте, - с видимой неохотой согласился он.

Необходимость проведения в его присутствии еще одного сеанса с Виктором страшила ее. В надежде на чудо, что вдруг что-то отвлечет его, Вера изо всех сил тянула время, демонстрируя вождю, то одного, то другого больного. С обезоруживающей откровенностью и даже желанием эти люди говорили о самых постыдных и недостойных поступках, которые когда-либо совершали в своей жизни, однако на Жданова их признания не производили желаемого эффекта. Его интересовало будущее, его личное будущее, а не самоуничижительные россказни ненормальных ублюдков, как их он сам, тут же на месте и окрестил.

- Все это замечательно, Вера Александровна, но где же наш провидец? - начинал раздражаться Жданов. Показанный паноптикум явно надоел ему.

- Он вас ждет, Андрей Александрович, пройдемте в мой кабинет.

В Ленинград Жданов возвращался в сумрачном расположении духа. Ему не удалось ничего узнать. Сеанс пришлось прекратить, у Митрохина подскочило давление и все вопросы, с которыми он сюда приехал, остались незаданными. - Теперь лишь в июне, если верить Снегиревой, можно вновь начать его спрашивать, а в июне у нас по плану война, - как от острой зубной боли лицо его вдруг скривилось, и со всей жестокой очевидностью до него, наконец, дошел смысл предстоящего события. – Завтра же встречусь с военными, пусть они меня просветят, черт их всех раздери, - злился на весь мир Жданов, пытаясь занять удобное положение на заднем сидении машины.

После его визита здоровье Виктора резко ухудшилось. Мучительные, изнуряющие до потери рассудка и не дающие спать головные боли весь май терзали его. Он опять похудел, лицо цвета слоновой кости разве что только не светилось, и это все притом, что его дар больше не беспокоил его. Ни видений, ни снов, ничего. Сплошная пустота и страшные, нечеловеческие, опоясывающие всю голову и рвущие на куски мозг, боли. Белый свет стал не мил ему, любое общество тяготило, и даже собственного ребенка он избегал видеть. Всякий ничтожный шум, скрип половицы или шорох бумажного листа доставлял ему страдания. От тяжких дум и недоброго предчувствия у Веры пропало молоко, пришлось взять кормилицу. Собравшись с духом, она позвонила Поленову.

- Ничего не поделаешь, Верочка. Будем оперировать. Вот так, сходу, ничего определенного я вам сказать, голубушка моя, не могу. Вы же сами нейрохирург, и я надеюсь, будете оставаться им впредь, - он многозначительно посмотрел на нее, - так что вы все и без меня понимаете. – Поленов великодушно простил Веру и не держал на нее зла. - Амбиции молодости извинительны, - рассудил он.

- Вы думаете это опухоль, Андрей Львович?

- Верочка Александровна, дорогая, давайте успокоимся. Все покажет операция.

- Когда?

- Тянуть не вижу смысла, завтра и сделаем.

- У меня одна просьба, я бы хотела…

- Конечно, вы будете нам ассистировать, - угадал ее желание Поленов.

- Нам, - удивленно спросила она.

- Нам, нам. Первый раз, мне помниться, вы его оперировали вместе с доктором Верещагиным, или я что-то напутал? - лукаво поглядывал на нее профессор, очевидно вспоминая историю перевода Виктора в свой институт. - Я попросил Федора Борисовича приехать завтра и помочь нам. -

- Спасибо, Андрей Львович, спасибо. Простите меня, дуру неразумную, - глотала она подступающие к горлу рыдания.

- Все, Вера, все. Раскисать не надо. Мужество вам еще понадобится.

Огромная опухоль навалилась на мозг Виктора, сдавила питающие его кровью сосуды и начала врастать в саму мозговую ткань. Поленов с Верещагиным лишь молча переглянулись. - Безнадежен, опухоль не операбельна, - обреченно говорил взгляд обоих. Она не согласилась с их приговором. Огнем горели глаза ее. Они истово просили, умоляли, требовали; и операция продолжалась...

Он умер на следующий день, у нее на руках, не приходя в сознание. После похорон она уехала в Ораниенбаум, но в лаборатории так и не появилась. Объявленный розыск и личное вмешательство Жданова не дали никаких результатов, а начавшаяся война, казалось, навечно погребла тайну ее исчезновения…

 

Эпилог

Шел июль 1945 года. Отгремели залпы Победы, а из Германии потянулись нескончаемые репарационные эшелоны. В одном из них ехали двое. Полковник госбезопасности Трунов и генерал-майор медицинской службы Верещагин. Один вез разобранный на части реактивный снаряд ФАУ, другой сопровождал медицинское оборудование, лично отобранное им в лучших немецких госпиталях и клиниках. Выпивали.

- Как думаете, генерал, довезем наш груз в целости и сохранности, союзнички не помешают? – тревожился за свой ФАУ полковник

- Думаю, не помешают, мы уже под Дрезденом, а здесь нет ни англичан, ни американцев. Впрочем, кому как не вам, полковник, не знать этого.

- Так то оно так, но…

- Что но? Хотите сказать, если что, по головке не погладят? – усмехнулся Верещагин.

- Да какое там не погладят, под трибунал отдадут!

- Так уж прямо и под трибунал! Что же вы тут такое везете? – еще немного и начал бы юродствовать он, но вовремя спохватился. - Ладно, можете не отвечать. Все равно не скажете. Вот у меня ничего секретного нет. Одна медицинская техника.

- Да, - протянул чекист. Вам проще.

- Одного не понимаю, - не унимался доктор. Вот вы привезли, допустим, военное оборудование, или того пуще, голые чертежи. Согласитесь, без помощи немецких инженеров, его будет трудно запустить, или грамотно прочесть сам чертеж. К тому же, далеко не всякий, если вы, предположим, отыщите самого изобретателя, выложит абсолютно все о своих выношенных годами, а то и десятилетиями, разработках. Даже у вас на допросе, - прозрачно намекнул на пытки Верещагин.

- О! Нашлись бы только эти изобретатели, а мы их быстро растрясем! – самоуверенно заявил Трунов.

- То есть, вашего допроса никто не выдержит?

- Да при чем тут допрос, - досадливо отмахнулся полковник - Если вы намекаете на физическое воздействие, то сейчас у нас есть средство и посерьезнее, так сказать, психологического свойства.

- Психологического свойства, говорите, - недоверчиво повторил Верещагин.

- Да, да, психологического.

- Это что, тоже тайна? – не скрывал он своей заинтересованности, пытаясь подыграть Трунову.

- Да, это большой секрет, - полковник умолк на минуту, о чем-то напряженно раздумывая. Его до невозможности распирало бахвальство, изрядно подогретое трофейным коньяком, а глаза пожилого доктора так проникновенно смотрели, что в итоге он не устоял. - А, ладно, пошли они все, - махнул он рукой. - Вы, как врач, должны знать про это. Только, тсс, - приложил палец к губам Трунов.

- И когда вы ее последний раз видели? – спросил Верещагин, когда полковник кончил рассказывать. Он сразу узнал в создателе уникального “раскалывающего“ метода Веру Снегиреву, и хотел осторожно выяснить у прилично захмелевшего Трунова ее дальнейшую судьбу.

- Да здесь, в Германии и видел. Она допрашивала Геринга или Риббентропа, а может, черт их возьми, обоих.

- А дальше? - не нашелся с вопросом вошедший в крайнее возбуждение Верещагин.

- Не понял, что “дальше”?

- Я хотел сказать, - поправился доктор, - что высшие чины Рейха сдались не нам, а союзникам, или я ошибаюсь?

- Это правильно, не ошибаетесь, но кое-кого накрыли и мы. Кстати, у нас предатель, бывший генерал Власов, и белогвардейский генерал Краснов тоже у нас. Это я точно знаю, но и немецких шишек хватает. Так что работы у нашей маленькой мадам “Да” будет о-хо-хо, хоть отбавляй! Тем более что такой опыт у нее уже есть, - похвалялся своей осведомленностью Трунов, разливая в граненые стаканы остатки коньяка. – Как никак, а фельдмаршала Паулюса она разговорила еще в сорок третьем.

- Мадам “Да” вы сказали?

- Именно так. У нее на допросах обычно говорят да и рассказывают все что знают. Ну, вздрогнем, генерал, ваше здоровье!

- И ваше, полковник! - Они чокнулись и еще долго беседовали под мерный стук колес.

***

Вера Александровна Снегирева прожила долгую счастливую жизнь. После смерти Сталина и разоблачения Берии летом 1953 года она осталась работать в системе госбезопасности и вышла на пенсию в звании полковника медицинской службы. Ее метод, получивший название метода Снегиревой применяется до сих пор.

Дочь Виктория пошла по стопам матери и стала выдающимся врачом – психотерапевтом.

Сын двоюродного брата Веры Александровны Михаила, родившийся много после войны, выжил в аду Ташкентского землетрясения, предсказанного Виктором.

О судьбе самой тетради с пророчествами, ни о том, как ими распорядилась их владелица, нам не известно. Эту тайну она унесла с собою.

Вера Александровна Снегирева упокоилась с миром в 2000 году, не дожив нескольких недель до своего девяностолетия. Она похоронена в Петербурге, на Смоленском Православном кладбище подле могил матери Татьяны Павловны и человека, встреча с которым, перевернула всю ее жизнь. После Виктора замуж она больше не вышла.

 

 


 



с начала