КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Евгений Петропавловский

Самое страшное в жизни

Очерк

 

История - не загадочный зверь, следы которого можно отыскать лишь в научных архивах и музейных запасниках. Она живёт рядом с нами, только мы не всегда умеем её разглядеть, услышать, нам вечно недосуг - и она уходит, безвозвратно утекает капля за каплей, словно вода из прохудившегося крана... Так, достигнув примерно середины жизни, я вдруг словно остановился на бегу: вспомнил о том, что рассказывали о своей жизни мои дедушки и бабушки - все эти рассказы как бы слепились в одно целое, представились мне огромной эпопеей, охватывающей целый век, нескончаемым историческим романом, в котором спрессовались тысячи маленьких личных радостей и драм, рождений и смертей, потерь и обретений... К сожалению, этот роман вряд ли будет когда-нибудь написан - в силу неохватности материала, недостатка времени, ограниченности моих дарований. Да и память несовершенна: удерживая лишь жалкие обрывки услышанного, она не может сохранить их в неизменной целостности, год от года теряя, так сказать, файл за файлом...

Однажды я решил записать на магнитофонную плёнку хоть что-нибудь, хотя бы небольшой фрагмент из тех семейных экскурсов в прошлое, которые регулярно проводили для меня бабушки - родные сёстры Елена Александровна Петропавловская и Вера Александровна Жевандрова... Был обычный душный летний вечер. Я сидел в их маленькой комнатке, выходящей окном на улицу Ново-Кузнечную, и бабушки рассказывали о давних событиях - о войне, о том, как они жили в оккупированном Краснодаре. Войну они видели как бы с изнанки или, если хотите, с её обочины, глазами сугубо гражданских людей, которым приходилось просто жить в эти нелёгкие годы, собирать осколки своего разрушенного быта, заботиться о своих близких - а впрочем, не только о них... Не знаю, нуждается ли история в комментариях. Во всяком случае, не в моих: я ведь в данном случае - лицо пристрастное... Потому сейчас просто беру диктофон и нажимаю на кнопку “пуск”. Раздаётся потустороннее шуршание плёнки, а затем - голоса моих бабушек...

 

*   *   *

Е. А.: Во время войны в городе очень много квартир пустовало. Во-первых, евреи выехали - они всё бросали, конечно... Ещё люди со своими учреждениями эвакуировались...

 

В. А.: Рядом с нами дом пустовал. Тоже уехали…

 

Е. А.: Тяжёлое было время. А вообще, если взять самое страшное, что мы пережили - это оккупация. Полное бесправие, голод, ежеминутно боишься, что тебя с лица земли сотрут. Мы сидели в доме безвылазно. Выходила я, потому что жизнь заставляла тряпьё менять на еду. А мама вообще даже во двор не выходила... И худые какие были! Потом, когда меня взвешивали - сказали: “У вас вес - детский”... А ещё нам квартиру топить было нечем. Она сыроватая, с высокими потолками, холодючая до невозможности. Обычно дедушка осенью привозил уголь и - не дрова, а отходы. Ну, знаешь, обломки ящиков и всякое в таком роде… А немцы зашли в августе, какие ж заготовки. Значит, остались лишь крохи от прошлого года. Совсем минимум. Помню, в сарае на полу порядочно было песка - так вот, я целый день почти там просидела, разрывала песок: найду маленькую щепочку - я её в ведёрочко бросаю.., и очень обрадовалась, когда нашла деревянную пробку для бочки.., она ведь порядочная по размерам. Ну, как - относительно, конечно... Тряпочка какая-нибудь там - тоже в это ведёрко. Бумага - тоже туда, в ведёрко. Чтобы хоть немного топить печку зимой.

 

Я: А зима холодная была?

 

Е. А.: Холодная. Утром, во всяком случае, в той комнате, где не было печки, окна замерзали от верха до низа. Дети на пол почти не сходили. Потому что пол - он был как льдина. Вот они и сидели на кровати, закутанные во что только можно... И - странно: был холод, в доме почти не топили, сырость, голодные... И никто ни разу не заболел!.. А за водой ходили на Кубань, потому что водокачка была взорвана.

 

Я.: Кто её взорвал? Наши?

 

Е. А.: Я и не знаю...

 

В. А.: Вот ещё вспомнила. Когда уже немцы ушли, очень много оказалось дистрофиков, кое-кто там, наверное, из лагерей - и они были в больнице. И вот тогда такая Люда была… потом я… и ещё человека два - мы организовали питание. Ну, какое питание? У самих-то ничего не было. Но всё-таки что-то варили. И относили прямо ведро в больницу...

 

Я: Так вы за свой счёт, сами собирали еду?

 

В. А.: Сами, сами.

 

Я: А из чего же вы готовили? У вас же у самих денег не было?

 

В. А.: Ой, каждый что-то от себя отрывал.

 

Е. А.: Ты спрашиваешь, что? Вот я сама носила это ведро... Соседка принесла тебе кусочек картошки... Другая принесла четверть стакана пшена...

 

В. А.: Кто - горстку муки...

 

Е. А.: Ну, кто что мог. Всё это валили вместе, потом варили - и относили.

 

Я: Неужели после оккупации ещё что-то у людей осталось из еды?

 

В. А.: У нас получилось так. Мы всё-таки уже видели, что немцы приближаются. Ну, конечно, это жалкие были ресурсы - в пианино положили...

 

Я: А что ж за продукты у вас там хранились?

 

В. А.: Я не помню.

 

Я: Хоть приблизительно? Крупы? Или консервы?

 

Е. А.: Да ты не воображай, что у нас там было мешками. Например, полстакана пшена. Или четверть стакана соли... Мы боялись, что немцы могут зайти и забрать последнее...

 

В. А.: А такой был холод в квартире, так заклинило это пианино, что мы, когда были немцы, не сумели его открыть. А когда пианино расклинилось - само по себе, с грохотом и шумом - немцы уже ушли...

 

Е. А.: А в госпитале насекомых было! Ты идёшь, а под ногами трещит…

 

Я: Что - тараканы?

 

Е. А.: Не тараканы, а вши.

 

Я: Но там же врачи, они должны были дезинфекцию делать...

 

В. А.: Ну какая там дезинфекция, когда нагнали людей - друг на друге лежали!

 

Е. А.: Это при отступлении было, бросали всех...

 

В. А.: А после оккупации, когда мы носили еду в больницу - один мужчина, прямо тень человека - так жалобно просил: “Мне бы кислячка… Мне бы кислячка...” А я на другой день пришла, и мне сказали: “Он умер”.

 

Е. А.: Многие люди, надо отдать справедливость - хоть и такое тяжёлое время было - помогали друг другу... Последним, но делились... Наша мама имела сострадательное сердце. После войны, помню, мы уже отдельно жили, а мама осталась жить на Свердлова... Она ходила в Троицкую церковь - и там сидела нищенка с ребёночком на коленях: ну, конечно, оба оборванные, грязные... Она их привела, этого ребёночка искупала, из старых простыней пелёночки сделала. Знаешь, это всё-таки бывшая барыня - она не брезговала этим грязным, заморенным ребёнком, накормила и мальчика, и его мать. Она сохранила чувство сострадания.

 

В. А.: Когда первая была война, четырнадцатого года, беженцев было много. Мама работала в госпитале добровольно. Тогда это делали многие. И хотели мама и папа взять мальчика. Он каким-то образом очутился в нашем городе с бабушкой. Бабушка, говорят, была полубезумная. Помню, как мама приехала и говорит: “А у вас будет новый братик - Коля”. А у нас уже в семье-то был Коля, младший брат. Ну, мы обрадовались... Но мальчик умер: он болел, был страшно истощён... И в конце этой, последней войны мы хотели с мамой - она и я - взять мальчика. Но оказалось, что у него была мать... А я иду - и он сидит, просит милостыню. Я каждый раз ему давала. А потом ему говорю: “Приходи к нам, мы тебя накормим обедом”. Он стал приходить, даже раза два ночевал у нас. Ходил он на одном костыле... Я говорю: “Хочешь жить с нами?” А он: “Да. Но у меня - мама и сестра”. Я говорю: “Попроси маму прийти к нам”. Она пришла, ещё молодая такая, бойкая женщина. Мы спросили: “Вы не будете ничего иметь против, если мы его возьмём?” Она сказала: “Нет, я его не отдам. Мы только и живём его милостыней”. Они были эвакуированы из Москвы, после войны уехали домой. Потом я получила от него письмо - что его вылечили, он уже ходил без костыля, и его забрали в армию. Забыла, как его звали... Фотографию прислал маленькую... А перед войной я хотела девочку взять. Ей было восемь месяцев. Но мама не согласилась. И умно сделала, потому что мать у этой девочки была ненормальной... А жили мы в одном дворе.

 

Е. А.: Валюшка?

 

В. А.: Валюшка.

 

Е. А.: Жили мы все в одном дворе, и наша мать каждый раз её подкармливала. И она так привыкла. Уже время, так сказать, еды, и она, значит, к крыльцу маминому подходит - сядет там и сидит. Мама выйдет, а девочка говорит: “А ты мне сегодня супчик не давала!”

 

В. А.: Мать её, Маруся, сошлась с каким-то красноармейцем. Она была молоденькая; да и он - совсем мальчишка. Ну, его, значит, послали... дальше служить куда-то, а она родила вот эту Валюшку. Помешалась Маруся уже после того, как он не вернулся: она, по-видимому, переживала... Квартирная хозяйка была хорошая, денег за помещение с неё не брала. У неё была комнатка, из сарая переделанная. А когда родилась эта Валюшка, уже было холодно - или октябрь, или ноябрь. И у Маруси появилась мания преследования: она боялась войти в свою комнату. И вот стоит на холоде с Валюшкой - той было уже месяцев восемь... Мама и няня Паша, которая нас всех вынянчила, изнывали от жалости. Тогда я говорю: “Я её возьму”. Они говорят: “Ну как ты возьмёшь? Маруся ненормальная, может наброситься!” А я им: “Вы только держите дверь открытой...” Потом подошла и так, знаешь - как могла, грозным голосом пискнула: “Отдай!” А Маруся пятится и Валюшку к себе прижимает. Я как выхвачу её и - бегом! Дверь-то была открытая - я в неё прошмыгнула, и мы закрылись... Ребёнок грязный, голодный... И маленькая - чем кормить? Немного молока разбавили водой, печенье было; а она как начала есть - как галчонок открывала рот! Переодели её, старое всё выбросили. Ну, и заявили нашему участковому. Что нам делать-то с девочкой? И её потом взяли в какой-то интернат. А мать поместили в больницу для душевнобольных. Но в первый раз приехали, сказали так: “Мы её не возьмём. Вы её сперва свяжите, а тогда мы её увезём”...

 

Я: А вы как поступили?

 

В. А.: Второй раз вызвали. Хорошая была женщина-участковый... Но Маруся оттуда вышла и забрала Валюшку назад... Между прочим, солдат этот приезжал. И он сказал, что вернётся за девочкой, но не вернулся. А Валюшка подросла и начала убегать. Мать-то не совсем нормальная: бывало, уйдёт, а девочка одна во дворе... Мы стали запирать калитку на засов, а она через забор - к соседям, и оттуда выходила на улицу... И снова её забрали в интернат. А потом передали в другое... учреждение...

 

Я: Вы о войне рассказывали.

 

Е. А.: Вот ты спрашивал о голоде... Когда части военные шли, твой дедушка с ними вместе двигался к Краснодару. И прямо в первые дни после освобождения он приехал. Привёз продукты кое-какие…

 

В. А.: Для нас это роскошь тогда была!

 

Е. А.: Конечно, с точки зрения теперешнего времени это - ничего особенного. Там были концентраты гречневой крупы с салом, сахар был...

 

В. А.: Конфеты - вот это я запомнила.

 

Е. А.: Немного конфет... Потом, были сухари насушенные.., яичный порошок... И вот, на военной машине они въехали во двор. Тогда мы жили на Свердлова, против Троицкой церкви. Ну, притащили всё, твой дед и говорит: “Приготовьте что-нибудь поесть, Таисия Ивановна, - к моей матери обращаясь, - и кипяточку согрейте”... Приготовили, сели все. Сын-то, Женюшка - твой отец - он маленький же был, ему пять лет только, голодный. А тут, знаешь: гречневая каша с салом, сахар... Он поел это, очень быстро управился со своей тарелкой, и сидит. Отец к нему обращается: “Женечка, бери, вон, конфетки, бери хлеб”. А он так посмотрел: “Нельзя, я свой кусок уже съел”. Он привык, что ему дают только один кусок... Дедушку, видимо, это так поразило, он вскочил и - к окну. И долго стоял, отвернувшись: по-моему, слёзы у него были на глазах…

 

В. А.: А ещё помню: в войну, когда начинали бомбить, мы спускались в подвал - и впереди всех бежала собака! У нас был шпиц, но только непородистый.

 

Я: А чем же собаку кормили?

 

В. А.: Уж я не помню. Что-то выделяли...

 

Я: Наши бомбили?

 

Е. А.: Наши.

 

Я: И часто были бомбёжки?

 

В. А.: Нет. Правда, одного мужчину убило неподалеку от нас. Тогда не могли решить, как же его похоронить - и похоронили прямо во дворе... А так - иногда где-то там громыхало, далеко. А у нас в городе мы, например, больше такого не знаем, чтобы кого-то ещё убило...

 

Я: Зачем же тогда в подвал прятались?

 

В. А.: Боялись: самолёты летят...

 

Е. А.: Один раз самолёты сбросили бомбы три. В нашем районе, ближе к Кубани. Ну, после этого - как самолёты появлялись - мы и бежали.

 

Я: А немцы - как они вели себя в городе?

 

Е. А.: В нашем районе они не селились. И даже, так сказать, чтобы ты без конца видел, что шмыгают немцы - не было этого. Они появлялись нечасто. Это в центре города их было полно.

 

Я: По мне, сейчас Свердлова - центр. А тогда это считалось окраиной?

 

Е. А.: Не то, чтобы окраиной, но всё-таки там Кубань рядом. А немцы боялись селиться близко к реке. За рекой были партизаны...

 

В. А.: У нас что плохо было. Конечно, наша пропаганда всё время зудела-гремела, что немцы далеко. У меня подруга была, Марианна Мартыновна, она работала в военном училище. Английский преподавала. Она пошла напомнить, чтоб не забыли её, когда будут эвакуироваться: хотела отступить... На неё начальник наорал: “Вы паникёрша! Даже и речи не идёт об отступлении!” Ну, Марианна Мартыновна, в общем, поджав хвостик, вернулась домой... Пошла она через день или два - а уже их и след простыл! Военные эвакуировались, а она осталась в оккупации.

 

Е. А.: Немцы же быстро наступали. Я - уже когда поняла, что немцы идут - отправилась к первому секретарю крайкома Селезнёву. Хотела уехать домой, в Крымскую. Вошла в здание - тишина, и везде ящики какие-то, мешки... Ну, прошла к нему. Он меня очень хорошо принял, вышел из-за стола. Я сказала: “Я - жена такого-то и такого-то, и прошу вас: если можно, переправьте меня обратно домой. Я застряла здесь, у меня дочка старшая больна, и не могу домой пробраться”... Он отошёл к окну, какое-то время постоял - потом оборачивается и говорит: “Вы знаете, я мало чем вам могу помочь. Город эвакуирован. Я жду: с минуты на минуту придут за вещами грузовые машины. Единственное, что могу сделать - это посадить вас на военный грузовик в сторону Крымской. Попрошу, чтобы вас с детьми устроили где-нибудь на этой машине. Но, конечно, почти без вещей. Я, обрадованная, прилетела домой: “Мама, мама, мы поедем!” А она говорит: “Ты что, с ума сошла? Как хочешь, если у тебя ума нет - езжай. А детей я тебе не отдам. Вы отъедете, а военная часть получит распоряжение в какую-то другую сторону. А ты куда? С ними будешь мыкаться? Или вылезешь в незнакомом месте с тремя детьми?” Я и отрезвела разом, не поехала.

 

Я: А в Крымской немцы могли и расстрелять: всё-таки – жена главного инженера завода.

 

В. А.: Может, и не узнали бы...

 

Е. А.: Расстреливали. Там была семья - муж, жена и двое детей. Я точно не помню, директором чего он был - кажется, совхоза... Они застряли, вот так же что-то у них не увязалось... Их расстреляли, всех четверых.

 

Я: И детей?

 

Е. А.: И детей, двух подростков...

 

В. А.: В Краснодаре всех евреев расстреляли. Когда их вели по городу - кажется, по улице Кирова - они ещё ни о чём не догадывались. Объявили им, что вывезут куда-то, и сказали, чтобы взяли с собой только самое ценное... Я в этой толпе увидела свою знакомую, врача. Подошла к ней, стала расспрашивать - что да как - я ведь тоже не знала, какая участь уготована беднягам... Она ещё бодро пыталась развеять мои страхи: “Да что вы, Вера Александровна, вам, знаете, задурила голову советская пропаганда! Немцы - это же культурная нация… Гёте, там, Шиллер...

 

Я: Она твоей сослуживицей была?

 

В. А.: Нет, я у неё зубы лечила, она была зубной врач... Наружностью, между прочим, совсем не походила на еврейку. И очень красивая была женщина... К слову, её-то расстреляли а дочь не тронули, поскольку та по отцу считалась русской...

 

Е. А.: Немцы в первую партию евреев собрали. А потом, немного погодя – караимов.

 

В. А.: У нас по соседству еврейскую девочку прятали. А когда приходил кто-нибудь.., ну, например, полицаи – её через забор в соседний двор передавали. Так она и переходила из рук в руки.

 

Я: А если бы поймали тех, кто её прячет - ведь могли расстрелять?

 

В. А.: Да обязательно расстреляли бы.

 

Е. А.: Обязательно, на месте - не только их, а весь двор бы расстреляли!.. Но ничего, девочку спасли. После оккупации приехал отец и забрал её… А немцы, между прочим, барахольщики страшные. Они, когда заняли станицу Крымскую, жили в нашей квартире. Там хороший был линолеум, очень дорогой, под ковёр. Они вырезали его и увезли... Библиотека у нас была хорошая. Они всю её выкинули в окно. Даже не выносили, а просто в окно повыбросили книги, и всё.

 

Я: Мешали, что ли?

 

Е. А.: Ну зачем им русские книги, солдатам?

 

Я: А по домам не ходили, ничего не отбирали? В Краснодаре к вам не заходили немцы?

 

В. А.: Один раз зашли, но ничего не тронули. Они у нас поели.

 

Е. А.: Да что им было трогать, они уже отступали. Их два человека было. Зашли - не спрашивая, конечно, ничего, по-русски не говорили совершенно - сели за стол, сняли с плеч вещевые мешки, достали оттуда еду: там и колбаса была... А дети в дверях стали, за руки друг друга держат: еда же, запахи. Но им ни кусочка не дали. Поели, погоготали... Между прочим, страшно крикливый народ. И почти у каждого губная гармоника...

 

Я: Да? А я считал, что это для кино придумали.

 

Е. А.: Нет, очень у многих были... И ещё при немцах никто не имел права просто так ходить по улицам. Тот, кто ходил, должен был иметь пропуск. Они безо всякого оклика стреляли...

 

Я: Я думал, сначала арестовывали, хоть как-то разбирались.

 

В. А.: Очень было надо им возиться!

 

Е. А.: Они в каждом готовы были заподозрить партизана: просто страх, как партизан боялись.

 

Я: А действительно были партизаны рядом?

 

Е. А.: Да... От завода нашего был отряд именно за рекой где-то. И когда немцы оставили город, партизаны к нам зашли. Они же знали хорошо мамин дом: к инженеру-то все - то привозили что-то, то заходили просто. Их шесть или семь человек было. Екимян, Паколенко, Санько, Шура Данилова, она связной была.., остальных не помню.

 

В. А.: Я только знала Шуру Данилову.

 

Е. А.: Она появлялась в городе при немцах. В Краснодаре ведь тоже оставались подпольщики.

 

Я: А кем они были, эти партизаны? Рабочими?

 

Е. А.: Нет. Екимян был парторгом, а остальные, которых мы знали, были инженеры... Они, значит, зашли к нам, поели, переночевали - негде их было положить, так пришлось на полу... А немцы, уходя, повсюду разбросали мины небольшого размера: то в виде яркой бабочки, то в виде ещё какой-нибудь игрушки... Дети их, конечно, хватали - и их разрывало. Была такая Маруся, у неё двое ребятишек нашли во дворе какую-то штуку. И их разорвало на такие части, что от одного ребёнка осталась только нога, которая висела на дереве... А остальное просто собирали кусками и - в общий гроб... Страшное время. Я девяносто два года прожила, и если бы меня спросили, что самое страшное я видела в жизни - я бы сказала: оккупацию...

 


 



с начала