КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Любовь Рябикина
по идее Вячеслава Давыдова

Иван да Марья

роман

ГЛАВА 1

Хоть и невелика деревенька Малинино на Брянщине, да зато расположена в живописном месте. На высоком берегу реки Ипути с правой стороны. Со всех сторон окружено Малинино глухими лиственными лесами да болотами. Весной и осенью добираться до нее тяжело, грязь непролазная. Дорог хороших нет. Не то что редкому в этих местах трактору или машине, но даже лошади с телегой тяжело пройти. Не часто бывает здесь начальство из Клетни, чаще шлют распоряжения и указания с нарочным или требуют выполнений приказов по не так давно установленному в сельсовете телефону. На это диво вся деревня сбежалась посмотреть!

Дотрагивались пальцами до черного аппарата, поднимали трубку, крутили осторожно ручку, слушали шипение и далекие гудки. Едва прорывался голос телефонистки, трубку тотчас клали на место. Электричество было лишь в сельсовете. Начальство из района не спешило проводить свет в дома колхозников, зато поставило столбы, которые гнили в сырой земле уже четвертый год. Монтер так и не приехал. По вечерам дома освещались керосиновыми лампами и нещадно чадящими плошками с жиром.

Присланные в Клетню из Брянска и даже Москвы агрономы чаще ругались на колхозников, нежели хвалили. Председатель Николай Зарубин от каждого звонка начинал трястись осиновым листом. Торопливо хватал трубку и выслушивал очередной нагоняй. Он был председателем колхоза уже три года и должен бы привыкнуть к ругани, но положение в стране и доходившие до деревни слухи об арестах не прибавляли ему оптимизма. Пахотных земель вокруг расстилалось не так много, как бы хотелось. Колхоз постоянно не выполнял поставки государству по пшенице.

Начальство требовало сеять на колхозных землях пшеницу, а она из года в год не давала урожая на сырых полях. Зато рожь и картошка давали рекордно высокие урожаи, а поля под них требовали сокращать. Зарубин однажды попытался объяснить главному агроному района и услышал:

— Делай, что приказывает партия и правительство! Не все же людям черный хлеб есть! Не справляешься, нового председателя пришлем.

Несколько раз Зарубин пытался снять с себя руководство колхозом, но крестьяне уговаривали его повременить, надеясь на лучшее. Все в деревне понимали, если пришлют нового, со стороны, Малинино перестанет существовать. Чужому нужды крестьян не были близки так, как Зарубину. Николай с детства был хром, но умен и сметлив. Ходил подскакивая на каждом шагу, тыча в землю крепкой сучковатой палкой и успевал повсюду. Созданная лет десять назад молочная ферма давала летом высокие удои. Построенная еще при царе маслобойка исправно перерабатывала молоко в масло, которое отправляли в Клетню каждую неделю, впрягая в телегу или сани по две лошади.

Как слышали колхозники, их масло отправляли затем в Брянск и даже в Москву. Овчарня, свиноферма и птичник позволяли выполнять и перевыполнять наряды от государства на мясо, молоко, шерсть и яйца. Конюшня на сто лошадей позволяла самим пахать землю, не прибегая к помощи со стороны. Председатель залатывал дыры по недопоставкам пшеницы мясо-молочными продуктами из года в год. Может из-за этого и не снимали Зарубина с должности. Кто знает?

Из-за удаленности деревеньки и человечности председателя, люди жили вполне сносно. Растили детей, имели свои огороды и не большие наделы, где сеяли про себя рожь, просо, гречиху, лен, сажали картошку. В глухом месте, на берегу бурного ручья, построили колхозники мельницу для себя и по ночам мололи собственное зерно, чтобы из муки печь хлеб и серые пироги с картошкой и луком. Почти у всех имелись в хозяйстве коровы, овцы, свиньи и куры. Николай закрывал глаза на то, что скотина из личного хозяйства паслась вместе с колхозной, так было легче прятать ее. Да и на выпас частного скота не требовалось оставлять по пять-шесть пастухов. Колхозники трудились на полях и фермах, зарабатывая трудодни, которые практически не оплачивались.

Зарубина всегда заранее извещали о приезде начальства. Новость мгновенно разносилась детьми по деревне. Хозяйки торопливо прятали немудреное добро по тайникам и избы приобретали внутри нищенский вид. Морковным соком детям желтили щеки и золой подтеняли веки. От этого они выглядели больными и голодными. Встретив двух-трех таких деток на улице, начальство спешило покинуть деревню, боясь заразы. Все вновь приобретало прежний вид и несколько месяцев стояла тишина. Николай знал, что узнай о его махинациях начальство и тюрьмы ему не миновать, но он жалел людей, а они прикрывали его. Бывало и так, что Зарубин ходил по дворам, прося у населения добавить яиц или молока, чтобы отдать государству недоимку. Люди шли ему навстречу.

Николай постоянно сетовал перед начальниками на плохие урожаи пшеницы и живущих впроголодь колхозников. Упирал на то, что спасает от полного голода лишь картошка, которая дает не плохие урожаи на их тяжелой сырой почве. Деревенские давно поняли мудрость старого председателя и когда очередной городской уполномоченный по налогам спрашивал:

— Не стоит ли вам поменять председателя?

Колхозники неизменно отвечали:

— А чего его менять? Мы его знаем, а он нас. Уж как-нибудь поймем друг друга. Мы понимаем нужды страны. Нынешнее голодное житье временно. Он нам говорил…

Раз в месяц в деревню приезжал лектор, с очередным докладом «про международное положение и достигнутые другими рекорды». В конце обязательно упрекал их «в несознательности и плохом выполнении наказов партии и товарища Сталина». Очень многие в деревне, не особо скрывая от односельчан, не жаловали созданные после революции колхозы и с неохотой шли трудиться на колхозные поля за «палочки» — отмеченные трудодни.

Старики еще помнили, как жили при царе-батюшке. Они часто вспоминали Николая Александровича добрым словом и долгими зимними вечерами рассказывали о той, дореволюционной жизни. Малинино хоть и не было никогда богатой деревней, но и нищей назвать ее было нельзя. Люди держались друг друга, помогали во всем. Испокон веков сложилось так, что народ знал, что можно сеять и чего нельзя на их землице. Присланные издалека начальники об этом не хотели даже слышать, а лишь требовали и требовали.

Страх заставлял крестьян подчиняться. Невыработанный план работ мог обернуться ссылкой на Соловки и статьей «враг народа». Три семьи уже пострадало «за саботаж», остальные резко притихли. Скрипя зубами, люди работали «на обчество», не получая денег. Изредка, летом или зимой, когда проезд становился не таким страшным, в почти постоянно закрытый магазин привозили ситец, сатин или бязь, кое-какие промышленные продукты и выдавали по списку тем, кто выработал трудодни. Мелкие разноцветные леденцы, называемые «ландрин», казались деревенским детишкам неслыханным лакомством. Их выдавали граммов по двести-триста и ребятишки потом хвастались друг перед другом полупрозрачными маленькими конфетами.

Малинино смотрело окнами на пологий противоположный берег, где уже начали желтеть деревья и кусты. В темной воде отражались белые пушистые облака, пролетающие косяки птиц. На поверхности покачивались крошечные кораблики листьев. Смотрелась в плавно текущее зеркало старая ветла, опустив растрепанные космы в воду. Рядом с ней торчали над гладкой поверхностью лавы, с которых по вечерам и ночам полоскали белье деревенские бабы. Только это время было оставлено у них на личное хозяйство. Все остальное время поглощал колхоз. Чтоб получить урожай, требовалось приложить не малые силы, а это требовало еще и времени крестьян.

Сегодня на лавах никого не было. Вся деревня собралась в доме Кузьмы Волошина, где гуляли свадьбу. Каждый внес свою лепту в собирание столов для гостей: кто-то напек пирогов из серого теста, смешав ржаную и пшеничную муку. Кто-то притащил сала и последние свежие крючковатые огурцы. В общем участвовали все.

Несмотря на субботний, рабочий, день, никто не работал. Доярки торопливо подоили и накормили скотину и теперь хлопотали в доме Волошиных, накрывая столы. Председатель внимания не обратил на нарушение. Молодые уже расписались в сельсовете. Впервые, в открытую, среди бела дня, прошли по деревенской улице рядышком. Рука Ивана держала руку Марьи. Оба часто переглядывались. Иван отводил глаза, а Марья краснела. Жених был одет в черный костюм и белую косоворотку с вышивкой по вороту — подарок невесты и черные начищенные сапоги из хрома. Они когда-то принадлежали его отцу. Золотой чуб задорно торчал вверх и поблескивал под солнцем. Невеста была одета в белую расшитую блузку и черную длинную юбку с выглядывавшими из-под нее высокими шнурованными ботинками. Уложенную на голове короной косу, прикрывала белоснежная фата из кружева, которую ей отдала тетка. В ней когда-то сама Евдокия выходила замуж за Игната.

Родители Марьи Кудиновой давно померли. Ей тогда было всего несколько месяцев от роду. Воспитали девочку тетка с дядей, наравне со своими сыновьями. Двоюродные братья Марью защищали и в обиду никому не давали. Семья жила дружно и девочка никогда не чувствовала себя лишней. Со временем превратилась в статную красавицу, на которую многие парни заглядывались. Когда сваты, после ее семнадцатилетия, зачастили в дом, тетка и дядька неволить не стали, дав право самой выбрать мужа. Вот и выбрала Марья златокудрого двадцатитрехлетнего Ивана Волошина с синими веселыми глазами, первого гармониста на деревне. Иван давно поглядывал на нее, да все не решался подойти. Смелая Марья сделала первый шаг сама. На одной из гулянок, якобы в шутку, села к нему на колени. Глаза парня и девушки встретились. До поздней ночи гуляли Иван с Марьей за околицей. Ей играл он на гармони, музыкой рассказывая о любви…

Довольный выбором сына, Кузьма благожелательно смотрел на невестку, а свекровка морщилась и ворчала:

— Сироту взял! Получше девок не нашел…

Тетка и дядька Марьи едва сводили концы с концами, силясь прокормить пятерых сыновей и приемную дочь. Не было у Марьи никакого приданого, кроме работящих рук да веселого доброго нрава. Семья Ивана считалась зажиточной. Они часто ездили в Клетню на базар и навыменивали на продукты много добра. Имели даже кровать с пружинным матрасом и никелированными спинками с блестящими шариками. Кузьма услыхал сетования супруги. Свирепо сцапав за кисть, поволок за собой в сарай. Закрыв поплотнее двери, он толкнул Олимпиаду в угол и прошипел:

— Марью не тронь! Услышу, что грызешь, кости переломаю. Я тебя тоже не с богатой мошной взял, с хлеба из отрубей на квас перебивались, не смотря на то, что с родителями жила. Никогда не бил, но за Марью изобью! Работящая девка, красавица, чего тебе еще надо? Мои родители к нам переселятся, я с отцом говорил, а Марью с Иваном в их доме оставим. Молодым свобода нужна…

Олимпиада попыталась возразить:

— Могут и сами за стариками поухаживать, раз в их дом уйдут…

Кузьма рыкнул:

— Э-э-э, нет! Они за нами будут ухаживать в будущем, а за нашими родителями нам с тобой доглядать надоть! Мы еще в силе, так что нечего на молодых наши заботы перекладывать. Как сказал, так и будет! И к невестке чтобы ты относилась с любовью и лаской! Ясно?

Жена мрачно кивнула, потирая болевшую руку:

— Поняла…

Оба вернулись в дом. Олимпиада все еще хмурилась и Кузьма, незаметно, крепко ткнул ее в бок кулаком. Женщина мгновенно поняла неудовольствие супруга и заулыбалась поспешно, скрывая за улыбкой свое горе: уж так ей хотелось заиметь в невестки богатую Настасью-соседку. У отца той имелась небольшая пасека и к тому же была она единственной дочерью. Много добра скопилось у Федота Ховрина. Был он прижимист и скуп, но для дочери ничего не жалел.

Олимпиада украдкой посмотрела на Настасью. Раздобревшая девка, словно квашня, сидела на скамейке, одетая в городскую расклешенную юбку, из-под которой торчали острые мыски высоких шнурованных ботинок и кофту с машинной вышивкой. На плечи была накинута серебристая шаль с кистями. Волосы, похожие цветом на паклю, собраны в косу и заколоты в корону на макушке. Ховрина над чем-то весело хохотала с Яшкой Брусникиным. Круглое лицо с мелкими веснушками лучилось радостью. Она вовсю строила парню «глазки», а тот не сводил с нее глаз. Часто наклонялся и что-то шептал на ухо, отчего девка краснела и бледнела. Олимпиада поняла, что Настасье нравится чернявый Яшка. Вздохнула и поглядела в красный угол, где усаживались Марья с Иваном.

Сын смотрел на молодую жену с таким восторгом, что сердце матери заболело. Злые мысли пришли на ум: «Потеряла я Ивана. Он теперь этой голодранке принадлежит». Но заметив полный любви взгляд сына, с тоской подумала: «Главное, чтобы он счастлив был. Смирюсь! Ведь на то я и мать, чтоб дите свое в радости видеть». Олимпиада успокоилась и подошла к молодым. Обняла невестку и сына, прошептав:

— Благослови вас Господь!

 

В это же самое время в Германии, в пригороде Лейпцига, двадцативосьмилетний обер-лейтнант вермахта Иоганн фон Рихтенберг женился на двадцатилетней Ирме фон Блокштайн. Белоснежное платье невесты с длиной фатой, которую несли ее пятилетние племянницы и серый мундир жениха с серебряными эполетами, гармонировали друг с другом. Голубоглазая, белокурая Ирма с высокой прической доставала своему рослому жениху до подбородка. Загорелый сероглазый Иоганн с аккуратной короткой стрижкой выглядел атлетом рядом с хрупкой невестой. Оба были красивы той строгой красотой, какая бывает лишь в древних баронских родах. Католический священник в расшитом золотом и серебром одеянии благословил их. Церемония венчания была окончена.

Они вышли из церкви. Раздались торжественные крики и молодых осыпали цветами и зерном. Под руку они спустились с высокой лестницы. Ирма дежурно улыбалась, но холодные светлые глаза оставались бесстрастными. Она лишь один раз взглянула на мужа во время церемонии и отвернулась, разглядывая гостей. Большинство мужчин явились на торжество в военных мундирах. Тускло отсвечивали на груди ордена и медали, полученные за русскую кампанию 1914-18 годов. Иоганн поддерживал невесту под руку и думал: «Желание отца свершилось. Надеюсь, он доволен». Молодожены сели в ожидавший у кирхи «Опель». Гости рассаживались по выстроившимся в цепочку вдоль улицы авто.

В фамильном замке Рихтенбергов стояли накрытые столы. Хрустальные люстры свисали с потолка и заливали электрическим светом огромный зал. На фамильном серебре лежали ломтики ветчины, колбас и окороков, салаты, винегреты, консервы. Шампанское выглядывало из серебряных ведерок со льдом. Дорогие импортные и отечественные вина стояли на специальном сервировочном столике на колесиках. Вышколенные официанты и горничные ждали гостей, застыв у стен молчаливыми изваяниями. Чопорные немцы рассаживались за столами с белоснежными скатертями, салфетками и многочисленными столовыми приборами. На каждой тарелке и салфетке имелся герб Рихтенбергов.

Мужчины были во фраках, женщины в вечерних сверкающих платьях с глубоким декольте. Их руки скрывали длинные перчатки. На шеях, в ушах, запястьях и на пальцах переливались драгоценности. Здесь находились потомки самых древних немецких родов. Глухой шум стоял вокруг. Приглашенный оркестр застыл в углу комнаты, ожидая сигнала. Легкое позвякивание вилок и бокалов нарушал тишину. Изредка соседи переговаривались между собой. Молодые застыли во главе стола. Неожиданно вошедший швейцар громко объявил:

— Рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер!

Фюрера пригласил хозяин замка Франц фон Рихтенберг. Адольф давно знал, как старый барон гордится своей родословной. Такого союзника стоило иметь под рукой. Гости дружно встали и резко вскинули руку в нацистском приветствии. Причем верность фюреру продемонстрировали и женщины. В том числе невеста. В огромные высокие двери, украшенные позолотой и резьбой, вошел невысокий человек с маленькими усиками, прилепившимися на верхней губе. Он был одет в серый мундир без погон и черные диагоналевые брюки. Знакомая всему миру челка тщательно набриолинена. Застывшая улыбка не освещала его лица и глаз, она казалась просто данью свадьбе.

Двое в черных мундирах следом за ним внесли огромный букет роз и большую коробку, тщательно упакованную в блестящую фольгу и перевязанную сверху ярко-красным бантом. Адольф Гитлер поцеловал невесту в щеку, пожал руку жениху, передал им букет и подарок. Не громко поздравил, сев рядом. Гитлер вел себя скромно и ненавязчиво, хотя все гости почувствовали его силу и заметно притихли. Двое в черном застыли неподалеку у стены, мрачно оглядывая публику.

Ирма была дочерью соседей. Семилетнего Иоганна обручили с только что родившейся малышкой. Франц фон Рихтенберг и Отто фон Блокштайн считали себя сватами и все эти годы ждали. Отец Иоганна начал «давить» на сына, едва ему исполнилось восемнадцать. Иоганн, в то время, мотивировал отказ тем, что невесте всего одиннадцать лет и ему надо закончить военное училище, затем «делал карьеру». В 1940 году сдался на волю отца и дал согласие на свадьбу. Франц был счастлив. Он стоял рядом с Отто фон Блокштайном и искренне восхищался красотой пары:

— Они, как два голубка! Вы не находите, любезный друг?

Фон Блокштайн, покуривая дорогую сигару, довольно мрачно ответил:

— Дай Бог, чтобы они успели подарить нам наследника. Наш великий фюрер собирается упредить Советы и нанести удар первым. А это значит, что мой зять, ваш сын, отправится на фронт, чтоб выполнить свой долг перед Великой Германией! Я очень надеюсь на «блицкриг», примерно такой же, как прогулка по Франции.

Фон Рихтенберг ошеломленно посмотрел на свата:

— Это уже точно известно?

— Куда точнее! Спросите об этом Манштейна. Этой старой лисе известно все…

Франц посмотрел на генерала, затем перевел взгляд на Адольфа Гитлера, который улыбался соседке, баронессе фон Гросс. На душе стало тяжело. Не смотря на то, что он воевал в Первую Мировую, барон помнил слова Бисмарка: «Никогда не воюйте с Россией. Это медведь. Пока он спит, он не опасен, но стоит его разбудить и никто не сможет предугадать, что он натворит». Фон Рихтенберг нашел глазами жену. Эмма развлекала ничего не значащим разговором Монику фон Блокштайн. Не смотря на жестоко донимавшую ее последнее время одышку, она нашла в себе силы спуститься вниз. Разговаривала, смеялась и радовалась за сына.

В Германии, последние три года, каждый боялся сказать что-то лишнее. Даже старые приятели перестали доверять друг другу, больше не делились секретами и перестали обсуждать политику фюрера в узком кругу. Территория рейха была буквально наводнена шпионами и доносчиками. Кое-кто из их окружения, высказывавший недовольство политикой Гитлера, имея графские и баронские титулы, неожиданно пропали. Люди в черном забирали их среди ночи и увозили в неизвестном направлении. Жены и матери ничего не знали о мужьях и сыновьях. Спрашивать боялись.

Фюрер пробыл в гостях около часа. Затем, сославшись на дела, попрощался и ушел. Гости за столами встали и вновь вскинули руку в нацистском приветствии. Гитлер небрежно приподнял правую ладонь и сразу опустил. Двое в черном отправились с ним. Гости уселись, чувствуя себя после ухода Адольфа более комфортно. Немного успокоившись, они вновь встали, чтобы дружно поднять бокалы. Все смотрели в сторону жениха и невесты с легкими улыбками.

Фамильные портреты на стенах, казалось, при этом повернули головы. Иоганн начал вставать. Ирма, поморщившись, тоже встала. Их губы слегка соприкоснулись, чтобы тотчас разъединиться. Обер-лейтнант почувствовал отчуждение невесты. На его сердце тоже не было радости от этой женитьбы. Он выполнял волю отца…

 

Франц фон Рихтенберг неделю назад позвал его в кабинет и резко сказал:

— Или ты женишься на Ирме или я лишу тебя наследства, передав его в пользу твоего двоюродного брата Вилли. Иоганн, это твой долг! Вы давно помолвлены. Я слишком долго ждал, когда ты образумишься, но больше ждать не хочу.

Ирма, похоже, тоже не испытывала к нему никаких чувств. Это был брак по расчету. Соединить два крупных капитала в один. И у Блокштейнов и у Рихтенбергов других детей не было. Иоганн решил прояснить все между ним и Ирмой, не откладывая. Он наклонился к невесте и тихо сказал:

— Похоже, что мы оба жертвы родительских амбиций и желаний. Ни я к тебе, ни ты ко мне не испытываем никаких чувств. Может, станем относиться к браку иначе?

Девушка мигом заинтересовалась. Он видел это по глазам, но лицо Ирмы оставалось бесстрастным. Слишком много ей приходилось притворяться в последнее время. Даже себе девушка боялась признаться, что влюблена в простого конюха в замке отца. Она знала, что нравится Гансу Миллеру и оба понимали нереальность их любви. Во время коротеньких тайных встреч Ирма проклинала свою знатность, а крепкий синеглазый парень искренне жалел о том, что его отец простой крестьянин. Она быстро спросила:

— Каким образом?

— Давай договоримся заранее — у тебя своя жизнь, у меня — своя. И эту жизнь нам нельзя показывать. Все тихо и спокойно. На людях мы любящая пара, на деле — просто друзья. Единственная проблема — совместный ребенок, наследник. Что скажешь?

Ирма внимательно поглядела ему в глаза:

— Дело только в этом? Едва я забеременею, ты ко мне больше не пристаешь? Я согласна.

Он кивнул. Итак, деловой союз между молодоженами был заключен. Оба сразу повеселели. Когда Иоганн пригласил невесту на танец, Ирма казалась очень счастливой и довольной. Они кружились в вальсе, с улыбками на лицах и не отрывая глаз друг от друга. Игра началась. Отто фон Блокштайн, глядя на дочь, вспомнил разговор с ней месячной давности…

 

Ирма вошла в кабинет. Весело поздоровалась. Едва он заикнулся о свадьбе, помрачнела лицом и крикнула:

— Я не люблю Иоганна, а он не любит меня! Я не хочу выходить замуж вообще!

Отец грохнул пухлой ладонью по дубовому столу:

— Мне известно о твоих встречах с плебеем. Верные люди предупредили о твоем недостойном поведении. Ганса я выгнал вчера из замка и ты его больше не увидишь. Или выходишь замуж или заключу в монастырь! Позора не допущу! Фон Блокштайны никогда не нарушали слова!

Ирме ничего не оставалось делать, как согласиться. Она кивнула и выскочила из кабинета. С трудом сдерживая слезы, пронеслась по коридору и запершись в своей комнате, расплакалась. Она знала, что ее предал дворецкий Фриц и решила, в будущем, обязательно отплатить ему…

 

Барон чуть улыбнулся, подумав: «Еще вчера она думала об этом ничтожестве, Гансе, а сейчас вполне счастлива с Иоганном фон Рихтенбергом. До чего же изменчивы девушки в наше время! Капризны, своенравны и ветрены». Еще раз взглянув на молодых, он направился к генералу Манштейну. Теперь фон Блокштайн был полностью спокоен за будущее дочери. Иоганн, конечно, слишком долго тянул со свадьбой, но все это было простительно для человека его лет…

 

В тридцать седьмом году Иоганна фон Рихтенберга, как и многих молодых немцев, затянула широко охватившая Германию пропаганда национал-социалистической партии. Он даже вступил в ее ряды. Но это увлечение быстро прошло, едва он понял, к чему стремится фюрер. Ему все больше не нравилось то, во что втягивали немцев. Молодой барон тщательно скрывал свои мысли и по-прежнему казался «верным сыном национал-социалистической партии». Слушал выступления Гитлера, украдкой морщась. Особенно его возмутило требование фюрера:

— Германская нация всегда была и будет выше других народов. Они должны или покориться или исчезнуть. Третьего не дано. Надо беспощадно относиться к каждому случаю сопротивления. Не щади ни женщин ни детей, если они вздумают дать отпор. Ваши грехи я возьму на себя!

Все чаще в Германии звучали призывы к войне. С каждым разом речи партийных руководителей звучали все воинственнее. Иоганну, воспитанному на Моцарте, Бахе, Гайдне, Гейне и Шиллере, тяжело было слушать такое. Однако вести со стороны России поступали все тревожнее. Доходили слухи, что Сталин, как и Гитлер, уничтожает цвет нации. Русские тоже готовились к войне и молодой барон начал задумываться — может Адольф прав? В последнее время Иоганн вслушивался в речи Гитлера все внимательнее и все чаще признавал его правоту. Адольф выкрикивал с трибуны:

— Россия должна быть ликвидирована. Было бы лучше начать наступление уже в сороковом году. Однако это не подходит, так как осуществить операцию надо одним ударом, а мы должны вначале очистить тылы. За спиной не должно остаться ни одной страны в Европе, которая бы не покорилась силе германского оружия.

Сейчас ему некстати вспомнились эти слова. Немец постарался стряхнуть с себя тревогу и посмотрел на жену. Все это время он передвигался автоматически, с застывшей улыбкой на красивых губах. Ирма легко кружилась в вальсе, чувствуя крепкую руку Иоганна. Его предложение о супругах-друзьях показалось ей весьма великодушным. В будущем она решила попросить мужа взять Ганса Миллера к себе денщиком…

Стены содрогались от деревенского перепляса, на тщательно отмытом с дресвой (толченым кирпичом) полу оставались черные полосы от начищеных сапогов и вмятины от каблучков. Сразу три гармони наяривали в полную мощь. Частушки одна озорнее другой сменяли друг друга. Хохот то и дело перекрывал и музыку и песни. Столы ломились от немудреной деревенской закуски на обычных глиняных тарелках и самогонки. Гости ели с общих тарелок, не имея накакого понятия об этикете. Штук пять керосиновых ламп свисали с отмытого потолка. Доски лишь в середине были желтыми, но у стыков потемнели от въевшейся копоти.

Из угла, на деревенский праздник, скорбно смотрели лики святых с икон. Лампада свисала с потолка на тонких почерневших от гари цепочках. Когда жених и невеста вставали, стеклянная чаша задевала голову Ивана и он каждый раз поднимал голову, встречаясь взглядом со скорбными глазами Богородицы. Гости сидели пьяные, разморенные духотой, хотя два окна были распахнуты настежь. Мужики расстегнули ворота у рубах и скинули пиджаки. Раскрасневшиеся от выпитого вина лица, уже в который раз, грянули:

— Горько! Горько! Горько!

Иван и Марья встали дружно. Он прихватил пальцами край фаты и прикрывшись кружевом, крепко поцеловал невесту. Ее руки обвились вокруг его шеи. Хохот и крики деревенских, шутливые советы раздавались со всех сторон. Иван оторвался от припухших губ Марьи и весело взглянул на нее ярко-синими глазами. Она покраснела и вновь села на скамейку. Молодой муж опустился рядом, заметив счастливую улыбку. Нашел ее руку под столом и больше не выпускал…

 

Иоганн фон Рихтенберг через три дня отправился в Берлинскую военную академию, сроком на шесть месяцев, чтобы в будущем получить звание гауптмана и должность — командир пехотной роты. Поговаривали, что стажировку ему придется проходить в Польше. Молодой барон надеялся, что война с Россией начнется еще не скоро и будет похожа на французскую кампанию, такую же почти бескровную и победоносную.

Летом 1940 года немецкие войска заняли Францию за две недели и Иоганн был в их числе. От скоротечной войны у него остались лишь приятные воспоминания о молоденьких француженках и многочисленных крошечных кафе на Монмартре с разноцветными зонтиками. Под ними было так приятно пить легкое вино. Французы-хозяева подобострастно улыбались. Девочки вились стайками вокруг офицеров, весело щебетали на ломаном немецком и просили закурить.

Обер-лейтнант, можно считать, не принимал участия в боях, если не считать несколько выстрелов, сделанных им лично в сторону укрывшихся в развалинах дома коммунистов. Иоганн знал, что пули от пистолета не достигли цели и все же был горд собой. Он не струсил, а опасность щекотала нервы, будоражила молодую кровь.

Ирма спокойно отнеслась к его отъезду. Дежурно поцеловала и проводила до автомобиля. Родители осторожно обняли сына и «Опель» сразу же отъехал от замка.

Через три месяца Иоганн вернулся домой. Франц фон Рихтенберг добился возвращения единственного сына из академии, в течение месяца обивая пороги высокопоставленных чиновников. Он подключил к этому всех своих знакомых и друзей. Обер-лейтнанту предоставили краткосрочный отпуск. Его отец уже не в силах был вновь встать в строй. Возраст перевалил за шестьдесят и начало сдавать здоровье. Франц хлопотал не из-за себя. Эмма, его жена и мать Иоганна, медленно умирала от астмы. Приступы становились все продолжительнее. Ирма не отходила от постели свекрови. Врачи отводили глаза, когда старик смотрел на них и разводили руками:

— Мы не в силах помочь фрау Эмме. Ее дни сочтены. Все наши лекарства лишь отсрачивают неизбежное на короткое время. Готовьтесь…

Через неделю после возвращения сына, мать тихо умерла ночью. Сиделка находившаяся с ней в комнате, в тот момент спала, сидя на стуле рядом. Женщина проснулась от предсмертного хрипа. Вскочила, попыталась дать кислородную подушку, но фрау Рихтенберг помощь уже не требовалась. Сиделка разбудила всю семью. Иоганн, очень любивший мать, посмотрел на ее труп и выбежал из комнаты. Забившись, как в детстве, в кладовку, он горько плакал, уткнувшись лицом в старое пальто дворецкого.

Ирма нашла его и тихонько прокралась в тесное помещение. Ее совсем не удивил его плач. Она дотронулась ладонью до широкого плеча мужа и сказала:

— Иоганн, твоя матушка никогда не жаловалась на свою болезнь и приняла смерть спокойно. Сейчас она уже на небесах. Я понимаю, как тебе больно, но ты должен вынести этот удар и никто не должен видеть твоих слез. Ты сильный, ты сможешь. Твой отец растерян и убит горем. К тому же он и сам часто стал болеть. Нам с тобой придется взять на себя подготовку к похоронам…

Жена вздохнула и впервые погладила Иоганна по щеке. Это получилось у нее не очень ловко, но зато искренне. Муж лишь в эту минуту понял, что Ирма лишь с виду сурова, а в душе очень мягка. Поймал узенькую ладонь и прижал к губам, прошептав:

— Спасибо. Идем!

Он вытер слезы, достав из кармана пижамы платок. Взял жену за руку и вышел из кладовки. Сели рядышком на диване в холле. Иоганн принялся листать телефонную книгу. Твердой рукой набрал несколько номеров на телефоне, вызывая гробовщика, врача и хранителя семейного склепа. Положив трубку, устало уронил руки на колени и застыл в ожидании. Ирма молча сидела рядом. Сверху, из спальни матери, доносился горестный плачь Франца фон Рихтенберга…

Обер-лейтнант встретил с отцом и женой Рождество. Впервые праздник прошел для него не весело. Он вернулся в академию, чтоб закончить курсы. Без них на новое звание можно было не расчитывать. Оставалось проучиться почти три месяца, сдать экзамен и получив назначение, ехать к месту службы. Иоганн уже знал, что пехотный полк, в который ему предстоит ехать, расквартирован в местечке Мендзыжец-Подляски в Польше, рядом с границей Белоруссии. Напротив стояла крепость Брест, расположенная в Советской Белоруссии.

Через пару недель после возвращения в Берлин, он получил от Ирмы письмо, где жена сообщала о беременности. Она просила взять к себе денщиком Ганса Миллера, который служил у ее отца конюхом и вскоре должен отправиться в армию. Ручалась за его порядочность и честность. Иоганн, не раздумывая, сделал запрос. Морозным февральским утром, Ганс прибыл в Берлин, привезя для фон Рихтенберга большую посылку и два письма. В середине марта барон и его денщик, направились в Польшу. Смотрели из окна вагона на аккуратные домики и городки, почти такие же, как в Германии. Кое-где, особенно на полях, виднелись воронки от снарядов и мин.

Когда приходилось выходить на перрон, фон Рихтенберг несколько раз замечал бросаемые на него косые взгляды местных жителей. К немцам особого почтения явно не было. Слушал чужую шипящую речь и почему-то чувствовал себя лишним в этой стране.

Солдаты в роте, которой ему предстояло командовать, были те же, что шли с ним во Францию. Он всех знал по именам, знал их привычки, автобиографии и даже клички. Так что вливаться в новый коллектив не пришлось. Пока молодой барон учился, ими командовал унтер-офицер Хопке. Он с искренней радостью встретил фон Рихтенберга. По секрету сообщил о трудностях, с какими им приходится сталкиваться. Иоганн был доволен, что вернулся в тот же полк.

Миллер оказался превосходным денщиком. У него все и всегда было наготове. С ловкостью фокусника, Ганс переставил мебель в комнате, где жили трое офицеров и сразу стало больше места. Теперь они не задевали за углы, наставляя синяки на бока. Ганс добывал продукты и даже водку. Вскоре ловкого солдата заметили старшие офицеры. Оберст Шмютце как-то раз спросил Иоганна:

— Гауптман, вы не хотели бы поменять денщика? Такой оборотливый малый мог бы пригодиться даже мне.

Барон отшутился:

— Ганс мне пока не надоел, но когда это произойдет, я знаю, к кому обратиться.

 

В Германии все чаще начали говорить о войне с Советской Россией, называя ее «колоссом на глинянных ногах». В ноябре 1940 года Молотову в Берлине было передано предложение о присоединении СССР к союзу Германии, Италии и Японии. Сталин согласился, но потребовал признания советского влияния на Балканах и в Финляндии, а так же контроля за Черноморскими проливами. Гитлер счел требования чрезмерными.

18 декабря он подписал директиву о проведении операции «Барбаросса», которая предусматривала, еще до окончания войны с Англией, победить Советскую Россию путем быстротечной военной кампании. Однако из-за проигрыша люфтваффе в воздушной битве за Англию, высадка на Британские острова стала невозможной. Германия начала наступление на восток. Войну предполагалось начать 15 мая.

 

Марья с Иваном поселились в старом, но крепком доме стариков Волошиных. Кузьма и Олимпиада отдали им «городскую» кровать с никелированными спинками. По вечерам усталая Марья отмывала и отчищала стены и потолки от копоти. Ивану тоже забот хватало: утеплял двор на зиму и пока было тепло, скотина по вечерам паслась у дома. Молодой муж поменял перегородки в хлеву. Выкидал многолетние залежи навоза и настелил свежей соломы. До самой крыши сделал снаружи еще одну стену и плотно набил в пространство сухую осоку. Сколотил новые кормушки для поросят, ясли для коровы и овечек. Живность досталась молодым от стариков.

Уже через пару недель старый дом преобразился изнутри и снаружи. Мастеровитый Иван вырезал новые наличники и навесил их вместо поломанных старых. Выпросил немного голубой краски у отца, чтобы покрасить их. Несмотря на наступившие холода, забрался на крышу. Поправил старую дранку, кое-где поменяв ее. На чердаке перестало течь. Обновил трубу, вмазав на место выбитых кирпичей новые и покрыл свежим слоем глины.

Марья успевала повсюду. На работе и дома, все спорилось в ее руках. Старые иконы обрамляли вышитые рушники-полотенца. На полу к Рождеству раскинулись новые домотканные дорожки и вязаные крючком кружки. На окнах висели строченные занавески. Старая швейная машинка, еще царских времен, принесенная на время из дома тетки, исправно работала. На кровати вскоре появилось лоскутное цветастое покрывало. Олимпиада Волошина перестала коситься на невестку и теперь лишь хвалила перед соседями. Трудолюбие снохи ей понравилось.

В марте Ивану пришла повестка с требованием — «явиться на военные сборы под Жуковку до 30 числа». Марья провожала Ивана до Клетни вместе с его родителями. Далее мужиков должны были везти поездом. Весна еще не вступила в свои права. Выехали на санях в ночь, под заливистую игру гармони. Всю дорогу Марья, одетая в плисовую длинную шубейку и шаль, сидела прижавшись к Ивану. Обоз из более чем сорока саней медленно двигался вперед. Лишь к утру следующего дня они прибыли в Клетню. Подъехали к зданию сельсовета. Там гомонила огромная толпа. Молодые мужики со всего района скопились посреди площади. Молодцеватый военный, одетый в белый полушубок, сказал прибывшим родственникам:

— Пару месяцев побудут и вернутся. Надо им армию вспомнить. Вновь стрелять научиться. Опыта поднабраться. Мало ли что будет…

Любопытные деревенские бабы мигом прицепились к словам:

— Товарищ военный, не слыхали, война с немцем будет иль нет? Чего ждать народу? Не попадут ли наши мужики на передовую?

Майор отмахнулся:

— У нас договор о ненападении, какая война? Все слухи и разговоры о том, я считаю происками империализма. Их распускают паникеры и предатели! Их мы будем судить и расстреливать без жалости!

У Марьи все сжалось в груди. Она, словно в последний раз, взглянула на мужа. Вглядывалась в синие глаза, стараясь запомнить и вдруг завыла, упав ему на грудь:

— Ванечка, родной ты мой, да на кого ты меня оставляешь, горемычную!!!

Иван растерялся от ее плача, неуверенно погладил по плечу. Остальные бабы, после ее вопля, тоже зарыдали в голос. Мужики молчали, притиснув родных к груди. Кое-кто хлюпал носом, стремясь сдержать текущие по щекам слезы. У каждого стало тоскливо на душе. Стоны и крик стояли на площади. Подъехали полсотни крытых полуторок. Майор гаркнул:

— По машинам!

Вой и плачь вспыхнули с новой силой. Иван торопливо поцеловал Марью и отстранился, чтобы обнять отца и поцеловать мать. Потом снова обернулся. Увидел горестные глаза жены. Крепко обнял и принялся неистово целовать, не обращая внимания ни на кого. Потом отстранился, схватил котомку с одеждой и припасами, на ходу сказал:

— Себя береги…

Толпа мужиков торопливо грузилась в машины, чтоб не видеть родных заплаканных лиц и не умножать тяжесть расставания напрасными мольбами и стонами. Большинство из них женились совсем недавно и еще не успели налюбиться с молодыми женами. У многих мужиков текли по щекам слезы, но никто этого не стеснялся. Марья завыла, уткнувшись в грудь свекрови. Та гладила ее по плечам и сама плакала, уткнувшись лицом в грудь мужа…

 

К 15 мая Германии не удалось завершить военные действия в Югославии и Греции. Население отчаянно сопротивлялось. Новой датой вторжения в Россию стало 22 июня.

Сталин не опасался нападения и сам планировал напасть на Германию 6 июля 1941 года. Он решил, что Гитлер вначале завоюет Англию и торопился завершить войну с Финляндией, отказавшись от ее захвата. Советские войска в июне не были приведены в боевую готовность, хотя спешно перебрасывались с финской границы на западное направление…

 

В конце мая, вскопав и посадив огород и полосы, Марья поехала в лагеря, заработав в колхозе выходные. Председатель Зарубин выдал ей специальную бумагу с печатью, чтоб не задержали по дороге за тунеядство и не отправили в ссылку. Она ни слова не сказала родителям мужа о беременности, решив вначале поделиться радостью с мужем. Свекровь и разом постаревшая тетка, проводившая на сборы двух старших сыновей, обещали приглядеть за скотиной и хозяйством. Наклали ей в котомку множество деревенских гостинцев. Свекор, усадив молодую женщину на лошадь, по темну довез до Клетни. Сразу поехал назад, чтоб не попасться на глаза какому-нибудь начальнику.

На железнодорожном полустанке Марья умудрилась договориться с одним из командиров состава, идущего в сторону Жуковки. Помог ей в этом один из знакомых железнодорожников, тихонько шепнув про нужный поезд. Других составов в том направлении не было. Она полсостава прошла за офицером следом, умоляя взять с собой. Тот долго отказывался. Наконец широкоскулый полковник остановился, собираясь выругаться. Увидел тоскливое, осунувшееся и очень красивое лицо деревенской бабы, умоляюще глядевшей на него. Вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, садись! Хоть и не положено, но возьму…

Обернулся к солдатам, выглядывавшим из теплушки:

— Парни, примите женщину. Она в Жуковские лагеря к мужу едет.

С десяток рук высунулись из вагона и легко втащили Марью вместе с мешком наверх. Молодые парни подвинулись, освобождая место на узких нарах. Перегон до Жуковки вроде был небольшим, около пятидесяти километров, но этот путь занял почти четыре часа. Поезд часто останавливался, пропуская составы, следующие на запад. Лишь к вечеру Марья добралась до лагерей. Все тот же широколицый полковник указал ей направление.

Хмурый капитан, дежуривший на контрольно-пропускном пункте, не хотел пускать ее. Наотрез отказывался вызвать мужа и двоюродных братьев, Бориса и Василия Кошкиных, мотивируя темным временем суток и тем, что мужчины отдыхают. Волошина, у которой время было на исходе и пора было возвращаться домой, подняла крик. Переполошила все начальство, дремавшее в соседних палатках и добилась своего.

Часам к одиннадцати ночи к ней пришли Иван и двоюродные братья. Борис и Василий, расспросив о родителях и младших братишках, ушли спать, забрав родительские гостинцы и расцеловавшись с сестрой. Марья с Иваном, обнявшись, просидели и проговорили до самого утра, сидя под березой и невидимые для часового из-за кустарника. Она смущенно сообщила мужу:

— Тяжелая я… Думаю, в ноябре рожу. Родителям ничего не сказала, тебе первому…

Он подскочил на траве. Синие глаза сверкнули радостью, губы расплылись в улыбке:

— Марья, это правда?! Я стану батьком?

Она кивнула и рассмеялась: лицо у мужа выглядело по-детски счастливым. Иван осторожно выглянул из-за куста. Убедившись, что часовой не собирается идти в их сторону и потянул жену на траву…

Утром с Марьей говорил старый полковник, до которого она дошла чуть ли не с боем. Не довольный, раздраженный капитан, все же доложил начальнику Жуковских лагерей о настырной бабе. Тот махнул рукой:

— Пусть зайдет…

Волошина вошла в палатку. Полковник взглянул на нее из-за стола покрасневшими от бессонницы глазами. Устало спросил:

— В чем дело?

Марья, ничуть не оробев, потребовала:

— Когда забирали мужиков, обещали через пару месяцев вернуть их, а завтра третий месяц пойдет, как они здесь. Дел для мужика в деревне много. Мы бабы и не можем все робить. Объясните, когда мужики наши вернутся?

Офицер вздохнул и с силой потер виски пальцами, стараясь заглушить головную боль, вызванную хроническим недосыпанием:

— Число сказать не могу, но к концу июня точно придут. Сборы задерживают, так как многие из набранных не разбираются даже в грамоте. Приходится учить, как в школе. Скорыми темпами. Сами понимаете…

Марья сразу успокоилась. Поправила платок, сдвинув его на затылок и открыв взору мужчины красивое загорелое лицо, раньше бывшее в тени:

— Вот и ладно! Вот и спасибо, хоть объяснили, а то этот молодой только орет, а не говорит… — Марья оглянулась на выход из палатки. Словно извиняясь за свою настырность, сказала: — В деревне беспокоятся… Без мужиков всем плохо. Тогда я так и сообщу, что к концу июня ждать надо! Спасибо вам большое еще раз. До свиданьица!

Марья слегка поклонилась глядевшему теперь на нее во все глаза полковнику и вышла, гордо приподняв голову…

 

Иоганн фон Рихтенберг снова находился в родном Лейпциге. В начале мая умер отец и его присутствие срочно потребовалось. Оберст Шмютце не стал задерживать его в Польше. Подписал рапорт на краткосрочный отпуск. Гауптман возвращался домой попутным самолетом люфтваффе. Сидел, прижавшись спиной к дюралевой стенке и думал, опустив голову между колен. На душе было тяжело. Родителей больше не было. Приближавшаяся война с Россией не вселяла уверенности на скорую победу, хотя Гитлер с трибуны обещал солдатам закончить военную кампанию в Советском Союзе к зиме.

Польша была захвачена, но ни о каком покое оккупационным властям не приходилось мечтать. Постоянно появлялись листовки, призывавшие к восстанию и сопротивлению. Звучавшие по ночам выстрелы и даже взрывы заставляли думать, что и русские не станут спокойно смотреть на захват своей страны. Тем, кто еще не окончательно увяз в гитлеровской пропаганде, все чаще приходил на память наказ Бисмарка: «Никогда не воюйте с Россией».

Молодой барон стал полновластным хозяином обширного поместья и двух прядильных заводов. Там выпускали сейчас лишь сукно для шинелей и ткань для солдатских и офицерских мундиров, хотя раньше ассортимент тканей был гораздо обширнее. На данный момент это приносило баснословные прибыли. Почти вся Германия надела военные мундиры. Поместье фон Рихтенбергов процветало. Дальновидный Иоганн, пока находился в отпуске, нашел десяток инвалидов «с головой», которых нельзя было призвать в армию и поставил приказчиками на заводы. Округлившейся Ирме тщательно объяснил ведение дел и передал управление в ее руки, подписав бумаги.

В начале июня, ранним утром, сержант местной полиции привез ему пакет с сургучной печатью. За него требовалось расписаться. Удивленный гауптман спустился со второго этажа в шелковом халате и теплых войлочных шлепанцах. Он завтракал в библиотеке, просматривая старые документы. До окончания отпуска оставалась целая неделя. По дороге с удовольствием смотрел на портреты своих предков, развешанные по стенам у лестницы. Поставил роспись на бланке и ушел в бывший кабинет отца. Нетерпеливо вскрыл конверт специальным ножом. В пакете содержалось требование — «срочно прибыть на место дислокации полка».

На следующий день, попрощавшись с женой, барон вновь направился в Мендзыжец-Подляски. На этот раз он ехал в автомобиле до Берлина, а затем добирался до Варшавы поездом, так как погода оказалась нелетной. Низкая облачность мешала полетам. Барон добирался двое суток. Под местечком Лович, недалеко от Варшавы, не покорившиеся поляки сняли рельсы и лишь внимательность машиниста спасла пассажирский состав от крушения. Пришлось ждать более пяти часов, пока немецкая ремонтная бригада прибудет из польской столицы и починит пути.

15 июня барон получил секретные инструкции от полковника Шмютце, прибывшие накануне из Берлина и расписался о неразглашении. 21 июня Иоганн фон Рихтенберг, за семь часов до вторжения в просторы Советского Союза, наравне с другими немецкими офицерами, говорил солдатам своей роты:

— Советский Союз намерен 18 июля напасть на наше отечество. Благодаря фюреру и его мудрой дальновидности, мы не станем дожидаться нападения и сами перейдем в наступление.

Теперь на восточном фронте находились основные силы вермахта, прибывшие из Франции, Финляндии, Венгрии, Румынии и Италии. Эти страны выступили на стороне Германии. Можно было начинать войну, что Гитлер и сделал…

 


Скачать роман «Иван да Марья» можно здесь.


 



с начала