КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Любовь Рябикина

У каждого свой путь

Книга первая

роман

 

Глава 1

Спать хотелось просто спасу нет! Каждый шаг давался с трудом и девочка часто запиналась за собственные ноги. Тропинка была чистой. Ствол ружья, достававший до коленей, больно бил при этом по ноге и она просыпалась. Отец недовольно оглядывался на шум. Вполголоса ругал ее за неуклюжесть. Маринка кивала, какое-то время шагала бесшумно, а затем все повторялось. Тяжеленное ружье оттягивало ее худенькое тело назад. Отцовская спина покачивалась впереди при каждом шаге. Она какое-то время всматривалась в нее: вокруг стояла темнота и рассвет еще только чуть засерел на востоке. Вновь засыпала на ходу. Ноги начинали тащить ее в сторону. Натыкалась в темноте на кустарники, вздрагивала от прикосновения холодной росы и снова на мгновение открывала глаза. Мысленно ругала отца за раннюю побудку и тут же его оправдывала: “Проклятого кабана надо убить”.

Этот кабан начал “доставать” их семью неделю назад. В последнее время поголовье кабанов сильно разрослось и они довольно часто выходили к домам. Особенно старые секачи. Еще только средина августа, а проклятая скотина потравила половину картофельного участка, распаханного возле самого леса. Подрыла рылом кусты и сожрала самые лучшие клубни. Мало того, свинья растоптала и уничтожила полностью молодые побеги с таким трудом добытой черноплодной малины “Чемберлен”. Ушаковы не на шутку разозлились. Накануне дочь упросила отца взять ее с собой на охоту. Иван Николаевич согласился. Ни свет, ни заря потащил ее в лес, игнорируя просьбы жены “не брать малышку”. Маринке исполнилось семь лет в декабре прошлого года. В этом году она должна была пойти в школу.

Они шли по следу минут сорок. Рассвело. В конце концов ребенок справился с дремотой. Отстав от отца на десяток метров, оглядывалась с любопытством по сторонам. Кабан выскочил прямо на Маринку неожиданно. Она, словно взрослая, похолодев внутренне, мгновенно поняла — это конец. Округлившимися глазами смотрела на приближающееся черно-коричневое чудовище. Снять ружье не успеет! Секач был старым и огромным. Желтые клыки загибались вверх на добрых двадцать сантиметров. Свирепые глазки уставились на ребенка. Девчонка замерла. Ноги отказали и она не в силах была даже двинуться в сторону. Кабан несся на нее, а она, оцепенев, смотрела.

Все произошло словно в замедленном кадре: клыки, ноги, длинное рыло… Прозвучал выстрел. Что-то сильно толкнуло Маринку в левый бок и она упала, не понимая, что происходит. Уже лежа на земле, увидела: кабан лежит на боку и все его четыре ноги дергаются, а одного злого красного глаза нет. Второй мутнел на глазах. И тут в боку стало нестерпимо жечь, словно ей напихали под кожу горячих углей. Она закричала на весь лес:

— Папка, мне так больно!

Вскочила на ноги, крутясь и не понимая, откуда это жжение. Отец подхватил ее на руки и Маринка впервые в жизни увидела слезы на его глазах. Загорелое лицо, всегда такое строгое и мужественное, жалко сморщилось. Подбородок дрожал. Прижимая ее к себе изо всех сил, он приглушенно вскрикнул:

— Доченька! Живая! Родная моя, прости меня!

Она не могла понять, почему он плачет и почему ей так больно при каждом движении. Жалея, обхватила отца за шею. Поцеловала несколько раз в колючую щеку и превозмогая это жжение в боку, спросила:

— Пап, ты чего? Ты же говорил — мужчины не плачут! Мне почему-то бок больно, ты посмотри…

Но он, не отвечая, тащил ее на руках к деревне. По дороге скинул и свое ружье и ее тоже. Маринка хотела пойти сама и сказала об этом. Ей было стыдно, что ее, такую большую, несут на руках. Но отец продолжал нести и по щекам его все еще текли слезы. Иван Николаевич внес дочку в дом к теще, которая только встала и собиралась растапливать русскую печь. От порога выдохнул:

— Мама, я Маринку подстрелил!..

Еще не старая женщина подняла голову от печи и минуты три смотрела на него, не понимая слов. Затем прислонилась к побеленному теплому боку печки, не обращая внимания на то, что фартук и локоть стали белыми. Прижав руки к груди, она ахнула:

— Как помогло ее-то?..

Маринка закрутила головой и попыталась вырваться — жжение в боку пропало, только все равно было больно. Она ничего не понимала и смотрела то на бабушку, то на отца и удивлялась, почему папа не хочет отпустить ее на пол. Бабушка вздохнула и бестолково засуетилась, бегая по кухне, хватая и тут же бросая тарелки и ложки обратно. Потом все же пришла в себя и остановилась:

— Сильно?

— Не видел!

— Клади на кровать!

Запричитала, заохала вокруг Маринки, осторожно расстегивая куртку:

— Маленькая ты моя, да как же это так, а?

Девчонка удивленно спросила, увидев и у нее слезы, ползущие по щекам:

— Бабуль, ты чего?

Но она не слышала, продолжала раздевать ее. Повернув голову, спросила отца:

— Иван, как помогло в нее-то попасть?

Ушаков выдохнул и упал на стул:

— Кабан бы ее убил. Выбора не было…

В бабушке проснулся дух лекарки, какой она была в годы войны:

— Стаскивай с Маринки свитер, может не сильно задело…

Отец непривычно бережно снял с Маринки одежду, стараясь не касаться больного бока. Она увидела, что ее красивый голубой свитерок в каких-то пятнах и умоляюще сказала:

— Баб, ты не ругайся, я свитер чем-то испачкала, но я постираю…

Бабушка вдруг горько заплакала, уткнувшись лицом в подушку рядом. Сквозь слезы раздалось:

— Господи! Радуйся, что жива! Нечего о тряпках думать. Ну-ко, дай, посмотрю…

Оторвалась от подушки. Бросила протянутый внучкой свитер в сторону, даже не поглядев. Наклонилась над ней, горестно вздыхая. Маринка с любопытством тоже взглянула на свой бок и… замерла. Все ее тельце с левой стороны было в крови и она поняла, что это были за пятна на свитере. Только никак не могла понять, откуда они взялись. Немного пошевелила мозгами и вспомнила — выстрел! Отец выстрелил в кабана, чтобы спасти ее и все равно попал крупной дробью в бок дочери. Она посмотрела на плачущего у стола отца, на бабушку, стиравшую слезы со щек и сказала, чтобы утешить:

— Пап, бабуль, вы чего? Мне почти и не больно.

Бабушка после этих слов притиснула ее голову к груди и заплакала в голос:

— Дурочка, отца посадят теперь за тебя!

Маринка была достаточно умной и сразу спросила:

— А почему? Ведь он меня спасал.

— Тебя в больницу надо. Дробь вытаскивать, а что хирургу сказать? Что вы кабана собирались подстрелить? Не сезон!

Маринка, словно взрослая, минуты три переосмысливала услышанное, а потом выдала в полнейшей тишине:

— Баба, у тебя есть крючок для вязания? Вытаскай сама. Я потерплю. Дробь не глубоко застряла, чувствую. Ты умеешь, я видела, как ты овце бок прокалывала.

Взрослые оцепенели и переглянулись. Отец тихо спросил:

— Доча, ты серьезно?

— Пап, я все понимаю, хоть ты и считаешь меня маленькой. Я не хочу, чтоб ты в тюрьме сидел. Пусть бабуля вытаскает дробь, ты только меня подержи…

Водку налили в стакан и туда бабушка опустила два вязальных крючка, тонкий и толстый, чтоб обеззаразить. Маринка вытерпела все пять дробин, лежа на руках у отца и чувствуя, как дрожат его большие руки. Она скрипела зубами, морщилась и тоненько хныкала, когда крючок влезал слишком глубоко. Светлые длинные волосы взмокли от пота. Его соленые капли катились по лицу ребенка вместе со слезами. Бабушка несколько раз отказывалась продолжать. Бросала крючки в ставшую красной водку и стряхивала крупные слезы со щек тыльной стороной ладони:

— Не могу, Мариночка, не могу! Я же вижу, как тебе больно.

Она, прерывисто дыша, требовала:

— Вытаскивай! Я не хочу, чтоб папу в тюрьму посадили.

Лишь через час все пять дробин вытащили из детского тела. Маринка потеряла сознание после всего. Бабушка и отец перевязали ее и уложили в постель. Она захлопотала по хозяйству, а он сел возле кровати, уткнулся в матрас лицом и в голос зарыдал:

— Мама, мама, она спасла меня!

Старая женщина собиралась поить корову. Замерла на секунду с ведрами в руках и обернулась от двери:

— Вы друг друга спасли. Она тебя, ты ее! Не зря ты внучку, как мальчишку воспитывал! Терпеливая! Слова больше не скажу против твоего воспитания и с Ленкой поговорю…

Береза под окном покрылась инеем. Огромный снежный сугроб нависал с крыши, загибаясь к окну волнистым краем и закрывая всю верхнюю часть. Огромная тень, перекрывая солнечный свет и мешая солнцу заглядывать в дом, лежала на домотканных дорожках. На улице стояла тишина.

— Чингачгук!

Пронзительный голос Кольки прорвался даже сквозь двойные зимние рамы. Казалось, стекло и то затрепетало от этого вопля. Затем раздался разбойничий свист в два пальца. Маринка подбежала к покрытому морозными узорами окну. Залезла на стул и выглянула через крошечную полоску не затянутого льдом сверху внешнего стекла: Колька стоял напротив их дома посреди дороги и бешено махал ей рукой — выходи!

 

Чингачгуком ее назвали мальчишки после того, как она этим летом проскакала без седла и уздечки по всей деревне на спине самого свирепого жеребца в колхозе. Даже конюхи подходили к нему с опаской и называли “дьяволом”. Намотав гриву на руку и сжав голыми коленками гладкие бока, девчонка пронеслась по каменке. Гнедок так и не смог ее сбросить. А уж выплясывал, уж старался! Даже укусить пытался, но она быстро прекратила его шалости, треснув кулаком по ноздрям. Ни один деревенский мальчишка не рискнул повторить ее “подвиг”. Зато кличка “Чингачгук” приклеилась к Маринке прочно.

Гнедок признавал ее, охотно подходил и забирал из рук кусок хлеба или огрызок моркови. Если девочка гуляла на улице, а он в это время тащил телегу или сани, поворачивал и ни кнут, ни вожжи не помогали вознице: жеребец подходил “здороваться”, как смеялись в деревне. Тыкался мордой в маленькие ладошки и радостно фыркал: у Маринки всегда было припасено для него в кармане какое-нибудь лакомство. Только потом продолжал путь. Возницы все же приноровились и, едва завидев девочку, кричали:

— Маринка, будь человеком, выйди на дорогу, а то этот дьявол опять к тебе рванет! Потом и не развернусь…

 

Маринка выскочила на крыльцо, накинув на плечи старенькое пальтишко:

— Колька, подожди, я уроки сделаю и выйду! Осталась только математика.

Мальчишка крикнул от калитки:

— Чингачгук, мы в хоккей собрались играть! Вратарем встанешь?

— Встану! Но потом нападающим!

— Согласны! Только давай быстрей!

Девчонка за пять минут покончила с уроками. Прыгнула в валенки. Натянула пальтишко и мальчишескую шапку. Торопливо забила просохшие варежки в карманы. Схватив со стола кусок белого хлеба с размазанным по верху вареньем, выскочила за дверь. Сдернула с крючка в сенях старенькие “снегурки” с веревочками и палками для закрепа. Заперла дом на щепку. На ходу жуя, выдернула из-за сугроба у ворот спрятанную клюшку и со всех ног кинулась к реке.

Клюшку приходилось прятать от матери, которая постоянно грозилась сжечь ее. Маринка фактически без перерывов ходила в синяках, ссадинах и вообще, мать считала, что хоккей не девчоночье дело. А ей так нравилось носиться на коньках и не беда, что частенько во время игры попадало шайбой по коленям. Отец по вечерам усмехался в густые пшеничные усы, когда она хвасталась очередной фиолетовой “наградой”.

 

Игра закончилась дракой. Противники из “чухонки” остались недовольны проигрышем и попытались оспорить счет у “вершков”. Маринка, ревностно следившая за правилами, до хрипоты спорила с ними. Приятели поддерживали подружку. Поняв, что слова бесполезны и чухонские просто издеваются, вцепилась Борьке Балатову в шапку. Натянув ее мальчишке на нос, уронила противника на лед. И понеслось…

Домой она вернулась в темноте с оторванным у шапки ухом, разорванным по шву рукавом, разбитым носом и с фонарем под глазом. Но не побежденная. Глаза горели зелеными сполохами. Сидевший за столом отец аж крякнул, увидев дочь в таком виде. Положив ложку на стол, спросил:

— Опять подралась?

Она честно кивнула. Стащив пальто и развесив мокрую одежду на краю печки, села напротив отца. Взяв вторую ложку, с жадностью принялась за еду. Отец молчал и ждал, когда поест. Маринка покончила с едой быстро. Принялась рассказывать о том, что произошло:

— Пап, чухонские сами виноваты. Балатов воду мутит! Мы им четыре гола всадили, а они нам один и то с трудом. Потом орать начали, что мы все голы не честно забили и выиграли в таком случае они, а не мы. Мне вообще заявили, что “путаюсь под ногами”! Это я-то? Да лучшего нападающего, по словам Кольки, в деревне нет! Я просто отстаивала правду.

Он почесал затылок, разглядывая налившийся багрянцем фингал:

— Правду-то правду… Я тебя понимаю! А что матери скажем? Она через пятнадцать минут прийти должна. Расстроится, что опять ты на хоккей бегала.

Девчонка рубанула ладонью по воздуху. Иван Николаевич с удивлением узнал собственный жест:

— Так и скажу! Чего она ругается и не хочет, чтоб я с мальчишками дружила? Мне же не интересно с девчонками! Куколки-сюсюкалки, бантики-фантики, цветочки-веночки — глупости одни! Ты вот говоришь, что человек сам должен выбирать, с кем дружить, а мама мне запрещает с Колькой, Витькой, Толькой и Лешкой дружить. А они настоящие друзья. Мы же всегда вместе! А она запрещает… Это справедливо?

Иван Николаевич серьезно взглянул на дочь:

— Говорил! Тебе уже десять лет и пора бы за ум браться. А ты все, как последний шалопай, с синяками ходишь. Твои ровесницы чистенькие по улице идут. С горок на санках, а не на ногах катаются, а у тебя даже зимой пятна на руках. Покажи-ка ладони… — Маринка с готовностью протянула руки, дипломатично опустив их ладонями вниз. Отец скомандовал: — Хитришь! Другой стороной показывай. Так-так… Куда мы сегодня лазили, раз пальцы чернее сажи и уже не отмываются?

Дочь вздохнула:

— К механикам ходили. Они у “дэтэшки” мотор перебирают.

Отец подытожил:

— Ну, и ты, естественно, помогла?

Она с готовностью кивнула:

— Ага! Я подшипники промывала.

Отец едва сдержался, чтоб не расхохотаться. Напустил на себя строгость и прокашлялся:

— Вот что, Маринка, иди в спальню. Садись за чтение и не показывайся. Я с матерью сам поговорю. Подготовлю ее к встрече с тобой, а то она в обморок упадет от твоего вида.

— А что, пап, так страшно выгляжу?

— На разбойника не тянешь — маловата, а в темноте напугаться можно!

Дочь потерла подбитый глаз и решила сменить тему:

— Пап, когда на волка пойдем охотиться?

— Послезавтра, если метель не разыграется.

Маринка хотела еще что-то спросить, но в сенях стукнула дверь и она опрометью кинулась в свою спальню. Сцапала по дороге книжку и забравшись с ногами на стул, принялась за чтение. Но хотя она и читала, но не забывала прислушиваться и к тому, что творилось на кухне, то и дело настораживалась, едва только голоса начинали звучать громче.

Елена Константиновна вошла в кухню. Сняла пальто, повернулась, чтобы повесить его на крючок и сразу заметила, что пальто дочери отсутствует. Заглянула на печь. Коснулась рукой еще не растаявших ледышек и все поняла. Вышла из закутка. Посмотрела на сидевшего за столом мужа и устало спросила:

— Опять хоккей? Сколько я буду говорить, ей нельзя играть в хоккей! Маринка стала на мальчишку похожа! Дерется, ругается, а теперь еще и хоккей. Иван, что ты делаешь?

Подошла к самому столу и уставилась на мужа. Иван Николаевич выдержал ее недовольный взгляд и спокойно ответил:

— Лена, присядь, пожалуйста и успокойся! Маринка подрастает и нельзя запрещать то, что она хочет делать. Она свободная личность и если ей интересно с мальчишками, пусть будут мальчишки! В конце концов, она развивается. Со временем пройдет и сама решит, с кем ей дружить.

Жена села напротив на стул, положила руки на клеенку и раздраженно сказала:

— Ты всегда потакаешь ей! Нет бы подумать обо мне! Мне перед соседями стыдно, у нее синяки с лица не сходят. Вот и сегодня, наверняка, все лицо разбито! Потому ты ее и прячешь. Я права?

Иван Николаевич вздохнул и развел руками:

— Права! Только в хоккее без синяков не обойтись. Не стоит воспринимать игру так близко к сердцу…

Она перебила и резко встала:

— Игру!? Ты называешь игрой то, что она носится с дикими воплями по льду и ей лупят клюшкой по ногам!? Это ты превратил свою дочь в мальчишку! И я вовсе не уверена, что она изменится даже к тринадцати годам. Погляди на ее друзей — даже поздороваться толком не умеют “Здрасьть!”!

Муж не уступал, твердо сказав:

— И все же, Лена, тебе придется считаться с мнением дочери. Я бы советовал, во избежание конфликта, уважать ее интересы. Ты можешь потерять доверие Маринки.

Жена внимательно поглядела на него и направилась к двери в горницу со словами:

— Ее будущий супруг тебе большое спасибо скажет за бандитку-жену!

Мать зашла в спальню. Маринка постаралась сделать вид, что полностью увлечена книгой и пониже опустила голову. Елена Константиновна посмотрела на нее и вздохнула:

— Ну-ка, покажи личико… — Дочь подняла рожицу и Елена Константиновна вздохнула еще тяжелее: — Что ж ты у меня, как мальчишка растешь? Ты посмотри, на кого ты похожа! Самая настоящая бандитка! Как ты завтра в школу пойдешь? Ведь мне уже на собрания ходить стыдно. Мария Васильевна постоянно твердит: “Ваша дочь такая, ваша дочь сякая. Она ведет себя, как мальчик”. Марина, ты же девочка!

Маринка пожала плечами:

— Ну и что? В школе все нормально будет. Фингал через недельку пройдет. А учителя уже привыкли. Это только наша классная любит все преувеличивать. Чтобы ты не говорила, я все равно с девчонками дружить не буду! Они дуры, даже в тракторах не разбираются!

Мать всплеснула руками и возмутилась:

— А сама себя ты умной считаешь? Волосы всклокочены, нос распух, глаз заплыл, руки черные — самое настоящее пугало. Вот уж не думала, что у меня такая дочь будет!

Девчонка слезла со стула и обняла мать за талию. Крепко прижалась. Елена Константиновна погладила дочь по голове. Наклонилась и несколько раз поцеловала в макушку:

— Чудо чумазое ты у меня!

Дочь чуть отстранилась:

— Мам, ну что ты в самом деле! На такие пустяки реагируешь! Учусь-то я хорошо! И всегда за правое дело дерусь! Слабых не обижаю.

— Вот то-то и оно! Ладно, дружи со своими мальчишками, я больше не вмешиваюсь.

Маринка осторожно спросила, пытливо вглядываясь в лицо Елены Константиновны:

— И клюшку не сожжешь?

— Не сожгу.

Маринка мгновенно отцепилась от матери. Пронеслась мимо нее, как ракета. Раздетая выскочила из дома. Мать направилась следом за ней в кухню. Вернулась дочь с двумя половинками от клюшки. Протянула обе отцу:

— Пап, починить поможешь? Борька Балатов ее об лед стукнул, чтоб мне отомстить. Знаешь, какую я ему шишку на лоб посадила? Ого-го-го!

Иван Николаевич внимательно рассмотрел обе половинки. Бросил к шестку, на дрова:

— Уже не починишь. Только на растопку годится. Придется новую делать. Потерпишь до послезавтра.

Она хмыкнула:

— Мы с Колькой завтра сами смастерим. Он сказал, что у дяди Леши фанера толстая есть — из нее выпилим.

— Боюсь, что Алексей ругаться будет. Он наверняка, на что-то нужное ее припас. Смотри, Маринка, Алексей жаловаться ко мне придет, я с тобой по-другому говорить буду! Может из доски сделаешь? Той, что в сарае лежит?

— Уж больно тяжелая будет! А Колька говорит, что эта фанера валяется уже года два на чердаке. Он и себе собирается новую клюшку сделать. Ты мне изоленты дашь?

Он вздохнул:

— Все равно ведь возьмешь! Забирай! В город поеду еще куплю.

 

Матерого волчища отец завалил с одного ствола. Тот спал в яме, оставшейся от корней вывернутой ураганным ветром старой ели. Выскочил, когда люди, шедшие по его следу, были в каких-то двадцати метрах. Маринка, двигавшаяся метрах в двухстах слева, подошла полюбоваться на зверя. С минуту разглядывала застывшую в последнем оскале окровавленную пасть. Погладила рукой густой и довольно жесткий мех на спине, а потом развернулась и отправилась назад. Отец крикнул:

— Ты куда, Маринка? Поблизости волчица бродила, не нарвись! Я неподалеку свежий след видел.

— Там заячий след. Только прошел…

— Да заяц после моего выстрела уже давно скрылся!

— Посмотрю.

Ружье она несла на руках, словно ребенка. Внимательно разглядывала кустарник впереди. Черные кончики ушей заметила издали. Вскинуть ружье к плечу и нажать на курок, на это у нее ушло не больше пяти секунд. Косой подскочил вверх на добрый метр и тут же рухнул в снег. Иван Николаевич обернулся на выстрел: дочь уверенно шагала к кустарнику. Вскоре она подошла к нему, таща за уши крупного зайца. Словно оправдываясь, сказала:

— Конечно, жаль было тратить на зайца пулю, но соблазн слишком велик…

Отец усмехнулся:

— Дай посмотрю, куда попала?

— В лоб, пап. Пуля навылет прошла.

Мужчина приподнял тушку и с удивлением обнаружил во лбу косого дырку. Только тут понял, почему на шкурке нет крови. Немного удивился меткости Маринки, но решил, что это случайность. Сказал:

— Мать обрадуется! Завтра с картошкой тушить поставит. Она зайчатину любит…

 

— Ушакова!!! Прекрати сейчас же!

Руки Марии Васильевны старались оторвать Маринкины пальцы от шеи Борьки Балатова. Истошный визг училки резал уши. Девчонка вовсю тузила слегка придушенного Балатова. Ее кулаки мелькали значительно чаще, чем у одноклассника. На потеху всему классу они катались по полу, задевая ногами и головами за парты и стулья. Классной руководительнице никак не удавалось их разнять. Она то отскакивала от дерущихся в сторону, боясь, что они ее сшибут, то вновь приближалась.

Драка произошла по вине Балатова. Он сидел сзади Маринки. Желая хоть как-то отплатить за постоянные поражения в играх, он не придумал ничего лучше, как воткнуть в конец деревянной линейки иголку. Пригнувшись к парте, принялся тыкать ей в спину. Девчонка вздрогнула от боли между лопатками. Обернулась в первый раз и четко сказала:

— Получишь!

Мальчишка ухмыльнулся и ткнул еще раз, уже сильнее. Ушакова спокойно встала прямо во время урока. Мария Васильевна ошеломленно замолчала на полуслове и только смотрела. Марина взяла портфель в руки и грохнула им по голове Борьки со всей силы. Мальчишка с минуту сидел не шевелясь. Он не верил в происходящее. Класс тоже молчал. Учительница остолбенела. Потом Борька подскочил и кинулся на нее:

— Ах, ты, гадина!

Но не тут-то было! Ловкая подножка сбила его с ног и тут же девчонка его оседлала. Покатились по коридору между партами, нещадно мутузя друг друга. Уже через минуту у обоих на лицах выступила кровь. Балатов хоть и был крупнее, но напор девчонки был воистину ошеломляющ. Он вскоре заорал:

— Сдаюсь!

Ушакова отпустила его наполовину разорванную рубашку. Встала и процедила, сплюнув кровь из разбитых губ на пол:

— Еще раз ткнешь, попомнишь меня!

Учительница, даже не разбираясь, схватила Маринку за воротник платья и поволокла к двери. Ушакова рванулась из ее рук, крепко боднув головой в живот и освободилась:

— Не смейте хватать меня!

Мария Васильевна посмотрела на ее злое лицо и приказным тоном заявила:

— Вон из класса! Завтра с родителями придешь!

Девчонка презрительно посмотрела на нее и вышла из класса со словами:

— Хотите, чтоб отец пришел, Борькиных тоже вызывайте!

Умылась в туалете. Переплела растрепанную косичку. Подумала и направилась к директору. Юрий Семенович был немало удивлен, когда в дверь, постучавшись, вошла пятиклассница. На скуле у нее начал проявляться синяк, верхняя губа опухла. Спокойно и обстоятельно она рассказала о случившемся на уроке и добавила:

— Отец не придет, пока родители Борьки не явятся! Мария Васильевна разбираться не стала, а мой отец один разбираться тоже не обязан.

Директор едва не улыбнулся, глядя на воинственный вид “амазонки”. Строго сказал:

— Иди на урок. Скажешь, что была у меня. Пусть Мария Васильевна заглянет ко мне на перемене.

 

Мотоцикл гудел совсем рядом, а она никак не могла открыть глаза, не могла пошевелиться. Мышцы онемели. Лежала, раскинув руки по гравию, уткнувшись головой в расколотом шлеме в него. Из-под каски медленно стекала кровь из разбитого виска. Но она слышала все вокруг. Было спокойно и хорошо. Никакой боли после падения не чувствовалось, только хотелось выключить надоевшее урчание мотора, но почему-то не было сил даже повернуться. Она чувствовала, как легкий ветерок с запахом скошенной травы шевельнул челку на лбу. Маринка судорожно вздохнула. Резкая боль пронзила все тело и она погрузилась в темноту.

Ее обнаружил через десять минут проезжавший шофер на самосвале. Остановился на минуту, бегом спустился с насыпи. Фигурка не шевелилась. Не решившись забрать с собой худенькое не подвижное тело, он на бешеной скорости помчался в город. Сообщил в милицию об аварии и вместе с ними вернулся к лежавшей в кювете фигурке. Инспектор, прибывший на место вместе со “скорой помощью”, быстро установил, что ехавшую на мотоцикле Маринку сбил ЗиЛ-130 с пьяным водителем, которого задержали на въезде в город. На левом крыле машины были обнаружены вмятины и красная краска с переднего щитка мотоцикла.

Девчонку отправили в больницу в бессознательном состоянии. Ее маленький красный мотоцикл “Минск” переправили в милицейский гараж. По найденной в кармане справке установили, что Марина Ушакова ехала с мотокурсов. Следы на дороге указывали — правил она не нарушала. Ивану Николаевичу через день вернули изрядно помятое транспортное средство. Маринка пролежала в больнице два месяца. У нее были переломы обоих рук, разбита голова с сотрясением мозга, расколота коленная чашечка и вдобавок повреждена грудная клетка. Ровесников в хирургическом отделении не оказалось. Она лежала среди взрослых теток, ежедневно выслушивая их жалобы на мужей, соседей, свекровей и зятьев. Перечисляли обнаруженные болячки, а она, украдкой, строила рожицы и мысленно передразнивала каждую. Уже через три дня после поступления, на нее перестали обращать внимание.

Молодой хирург, понимая одиночество девчонки, приказал санитаркам перенести ее кровать к окну, не закрывавшемуся ни днем ни ночью из-за летней жары. Девочка слышала гудение мух и комаров за затянутым марлей оконным проемом. Сквозь легкую ткань видела березовые космы, шевелившиеся под легким ветерком и старалась не выглядывать на улицу. Окна больницы выходили на кладбище. Там раз в неделю обязательно кого-то хоронили и траурный марш резал уши, наполняя сердце тоской.

По вечерам снизу доносился мужской матерок. Это играли в домино и карты “ходячие” больные из мужских отделений. Им разрешали выходить на улицу. В эти часы Маринка с удовольствием смотрела на потолок, где отражались тени берез. Родители забегали в больницу каждый день. Угощали лакомствами, ни слова не говоря об аварии. Приносили книги: пальцы у сломанных рук шевелились и торчали из гипса. Она осторожно переворачивала страницы и читала. Читала запоем. Это оказалось единственным развлечением для девочки.

 

Когда она выписалась и вернулась домой, любимого “Минска” в гараже не было. Стуча палкой и прихрамывая, кинулась за разъяснениями к отцу:

— Пап, где мотоцикл?

Иван Николаевич оторвался от газеты и спокойно посмотрел ей в лицо:

— Я его отремонтировал и продал. Мне нужна живая дочь, а не ее не подвижное тело. Ты знаешь, что мы с матерью пережили за два месяца? Мать неделю ревела. Хватит, Марина, мальчишеских выходок! Тебе четырнадцатый год, а ты все с мальчишками дружишь.

Она упрямо вздернула подбородок, точно так же, как делал он сам:

— И дальше буду дружить! Даже ты не сможешь этому помешать. Я тебя очень люблю и уважаю, но друзей я буду выбирать всегда только сама.

Иван Николаевич посмотрел на ее решительное лицо:

— Дружи, кто тебе мешает? Только от мальчишеских замашек пора бы отвыкать. Девушкой становишься. Знаешь, как тебя соседи зовут — “Д*Артаньян в юбке”.

Маринка оперлась на костыль, откинула за спину длинную косу и рассмеялась:

— А что, мне нравится!

Отец, покачав головой, произнес задумчиво:

— Зато мне не очень…

Дочь ухмыльнулась и полным ехидства голосом, произнесла:

— Ну, конечно, пап! Тебе бы хотелось, чтоб меня “Золушкой” звали или “Куколкой”. Этого не будет! Ты сам научил меня быть мальчишкой и ничего не бояться, а теперь пытаешься сделать такой, как Ольга Чулкова и Светка Курослепова. Визжать от одного вида лягушки или ужа. Жеманничая, поджимать губки и опустив глазки краснеть от ругани. Не получится! Завтра на рыбалку идем?

— Да ты еле ходишь! Какая рыбалка?

Она подняла глаза к потолку и кивнула собственным мыслям:

— Ну, если ты не хочешь, я с мальчишками уйду. Лодку можно взять?

Отец вздохнул и улыбнулся:

— Вместе сходим. Вот неугомонная! И в кого ты у меня такая?

Она звонко расхохоталась:

— В тебя, пап! Бабушка о твоих проделках мне рассказывала…

 

Маринка “кипела” от злости. Бегала, как заведенная, по кухне и размахивала кулаками. Дружки-приятели молча сидели на диване у Ушаковых, не зная, как успокоить подружку. Им и самим не больно-то нравилось то, что классная устроила Маринке. Неожиданно девчонка остановилась, с минуту над чем-то раздумывала, а потом хитро улыбнулась:

— Машка у меня попляшет! Сегодняшнее унижение я ей не прощу! Ребят, печная сажа у вас есть? Только не сырая.

Толик кивнул сразу:

— В ведре на чердаке была. А зачем?

— Узнаешь! Тащи! А у вас есть?

Коля задумчиво посмотрел на нее:

— Тебе много надо?

— Много. Я же ее прессовать буду.

— Тогда и мы с Витькой сейчас принесем.

Братья и Белов умчались домой. Лишь Леха Суханов пожал плечами:

— Мамка все на огород еще весной высыпала. Я сам видел.

— Тогда принеси свои мячи: маленький и большой.

Задавать вопросы в их компании считалось лишним — потом все само собой разъяснялось. Вскоре приятели появились с ведрами и мячами в руках. Все вместе закрылись в гараже и принялись обклеивать мячи намоченными газетами толстым слоем. Маринка утащила их в дом и положила на русскую печь. Взамен притащила толстые шерстяные нитки, отцовский столярный клей и банку с порохом. Обмакивала нитки разной длины в клей, отжимала и обваливала в рассыпанном на газете порохе. Колька по ее просьбе развешивал их сушиться под потолком гаража, прикрепляя щепками, шурупами и гвоздями. Бомбочка из сажи с порохом и самопальный “бикфордов” шнур были готовы на другой день. Маринка знала, сколько секунд длится горение нитки в три метра длиной.

На третий день она вышла из дома, якобы в школу, на сорок минут раньше. Приятели ждали возле калитки. Девчонка зашла в гараж. Прихватила тряпичную сумку с чем-то круглым. У калитки классной руководительницы Ушакова замаскировала в пожухлой прошлогодней траве свое творение. Вывела шнур и спряталась за толстой березой со спичками наготове. Ее дружки притаились кто где. Мария Васильевна вышла через пять минут. Маринка заметила ее высокую прическу, двигавшуюся за забором и подожгла шнур. Едва учительница открыла калитку и шагнула на улицу, раздался взрыв. Когда сажа перестала летать, перед калиткой стояло чумазое чудовище. Сбоку что-то ярко сверкнуло. Это Колюня, фотограф всех шалостей, не в силах удержаться от рискованного шага, сфотографировал училку.

Мария Васильевна с минуту стояла у калитки со вздыбленными волосами, чернее негра и только белки глаз, да оскаленные зубы остались белыми. После вспышки учительница развернулась. Быстрее скаковой лошади молча рванула к дому, забыв закрыть калитку. Маринка с приятелями спокойно отправилась в школу. По дороге от всей души хохотали, вспоминая видок учительницы. Классная руководительница появилась в школе через три дня. По слухам, она топила баню и старательно отмывалась от жирной печной сажи. По школе ходили ее фотографии возле калитки. Колька Горев наделал их множество. Даже директор школы получил парочку под дверь. Когда учительница появилась, последовали репрессии.

Маринку вызвали к директору первой. Она стояла, гордо подняв голову, что еще больше распаляло учителей. Директор грозил сдать ее в милицию за хулиганство. Требовал выдать сообщников, хотя прекрасно их знал. Стуча кулаком по столу, спрашивал, из-за чего она так поступила, но Ушакова молчала, как партизан. Она вообще не произнесла ни слова. Завуч потрясала кулаками и грозилась не допустить до занятий. Дело закончилось тем, что Юрий Семенович сказал:

— Без родителей в школу завтра можешь не появляться.

Маринка кивнула и вышла из кабинета. Приятели сидели на скамейке напротив двери. Она чуть заметно покачала головой, предупреждая о молчании. Никто из мальчишек не выдал свою “атаманшу”. Они молчали, как и она. Когда последний из “допрошенных” вышел за дверь, директор искренне расхохотался, к удивлению коллег. Объяснять он ничего не стал.

 

Маринка встретила отца у дороги, когда он возвращался с работы и сразу сообщила:

— Пап, тебя в школу вызывают.

Иван Николаевич отнесся к ее словам спокойно. Он даже шаги не замедлил. Повернув голову, поинтересовался:

— Что натворила?

— Классную подорвала бомбочкой с сажей.

Отец слегка приподнял бровь и посмотрел на дочь. Она вздохнула, всунув узкую ладошку в его руку и приноравливаясь к широкому шагу:

— Понимаешь, я не только по учебнику биологию учу, но многое из других книг узнаю. Когда Валентина Петровна учила, она не требовала строго по учебнику рассказывать и сама очень интересно говорила. Машке не нравится. Только и твердит: “Ближе к тексту”. Когда я позавчера отвечала, она мне единицу поставила за то, что не по учебнику. Потом “бездельницей, дурой и хулиганкой” назвала при всех, хотя я даже не спорила. Ее любимчики-подхалимчики хихикать начали на перемене, пришлось уму-разуму поучить. Машка в класс зашла, схватила меня за ухо и в угол толкнула. Чуть ухо не оторвала. Приказала, чтоб всю перемену там стояла. Словно маленькую первоклашку! Вот, сам полюбуйся…

Оба резко остановились посреди дороги. Маринка откинула в сторону рассыпавшиеся по плечам волосы и Иван Николаевич с ужасом увидел надорванное и распухшее сверху ухо дочери. Он крякнул и зашагал дальше, искоса поглядывая на Маринку:

— Сходим, дочь! Только матери не говори. Я завтра, как обычно, на работу уйду. А на самом деле тебя на углу улицы подожду.

 

Возле кабинета директора, на очень хорошо знакомой деревянной скамейке со спинкой, уже сидели ее приятели с родителями. Иван Николаевич поздоровался со всеми. Взяв дочь за руку, решительно вошел в кабинет. Отмытая классная руководительница ни разу в жизни не слышала о себе столько нелицеприятных слов. Классная сидела багровая от унижения, готовая вот-вот взорваться от злости. Ушаков откинул волосы дочери в сторону и продемонстрировал директору и завучам гноящуюся ранку на ухе. Потребовал у Маринки:

— Расскажи им дочь, за что ты подорвала эту, так сказать, “учительницу”. А то я смотрю, она из себя невинную жертву строит! Унижать достоинство ученика можно, а достоинство учительницы — нельзя. Это уже не первый случай, когда Мария Васильевна отыгрывается на Маринке. Сколько можно?

Девочка заговорила. После ее рассказа директор покосился на Марию Васильевну, на завучей и вызвал одноклассников Маринки. Все подтвердилось. Упора на взрыв Юрий Семенович больше делать не стал и в милицию сообщать расхотел, только посетовал:

— Не стоило так поступать. Пришли бы и мне все рассказали, тихо и спокойно.

Маринка категорично заявила:

— Я вышла из того возраста, чтобы к вам бегать по любому поводу. Меня отец ябедничать не учил! Зато всегда требовал, чтоб сама разбиралась с проблемами.

Иван Николаевич улыбнулся и покачал головой:

— Да уж, разобралась!..

Директор не стал вызывать в кабинет ее приятелей с родителями. Все и так было яснее ясного. Вышел и отпустил всех, попросив:

— Больше так не делайте! Понимаю, что вы друзья, но так тоже не гоже поступать. Мария Васильевна все же взрослый человек…

Отпустил и Маринкиного отца, пожав руку на прощание. Марию Васильевну попросил задержаться. Проговорили они долго. Классная дама выскочила от директора с горящим от злости лицом. Первого и второго уроков у седьмого класса так и не состоялось. У классной после взрыва появилось прозвище “Рожа в саже”, а у Маринки новая кличка “Сапёр”. Ни один из учителей больше не рисковал оскорбить или задеть ее. Мария Васильевна тоже притихла и больше не требовала от нее ответов “по учебнику”. Несправедливо поставленную единицу она вынуждена была убрать из журнала и дневника Маринки, по требованию директора, с помощью резинки.

 

К шестнадцати годам Марина превратилась в симпатичную девчонку с замашками пацана. Толстенная золотистая коса лежала на спине, оттягивая голову назад. От этого ее лицо всегда было гордо приподнято. Матовая светлая кожа казалась прозрачной. Тонкие темные брови ровными стрелками разлетались к вискам. Зеленые глаза в длинных черных ресницах смотрели лукаво. Она по-прежнему дружила с братьями Горевыми, Лешкой Сухановым и Толиком Беловым. Наступили летние каникулы.

С недавних пор девушка стала замечать, что Колька Горев часто и подолгу задумчиво глядит на нее. Он наблюдал, как она поворачивает голову, как перелетает от резких движений тяжелая коса. Таясь, смотрел на торчащую вверх грудь с четко проступающими сосками и тоненькую талию, обвитую ремнем от брюк. От этого взгляда она чувствовала в себе что-то необычное и смущалась.

Он был старшим в их компании и на полтора года старше ее. Николаю уже исполнилось семнадцать. Он превратился в красивого парня, на которого поглядывали многие девчонки из ее класса. Широкие, как у взрослого мужчины, плечи. Темно-серые глаза с густыми ресницами. Яркие, словно у девушки, губы и красивый овал лица. На загорелом подбородке проступал легкий пушок, золотившийся на солнце. Темно-русые волосы слегка вились и роскошный чуб свисал на правую бровь.

Ушакова не раз замечала завистливые взгляды одноклассниц, когда разговаривала с Колькой на переменах. Сама Маринка относилась к нему по-прежнему и считала просто другом. Могла толкнуть в шутку или дать подзатыльника, он же в последнее время таких вольностей себе уже не позволял. Стал сдержаннее и лишь усмехался на шалости подружки. Однажды Горев подошел к ней, выждав момент, когда друзья убежали:

— Марин, пошли сегодня в кино?

Она кивнула:

— Сейчас ребятам скажем и пошли. А что за фильм?

Он помялся:

— “Зорро”. Я бы хотел только с тобой пойти…

Она изумленно посмотрела на него:

— А как же парни?

— Марин, забудь о них хотя бы на сегодня.

Девушка спросила, заглядывая парню в глаза:

— Что случилось? Ты хочешь о чем-то поговорить?

Николай пожал плечами, выдерживая ее взгляд:

— Ты не замечаешь, что я вырос из детского возраста? Мне на следующий год в армию идти. Ты мне нравишься теперь не как пацан, а как девушка.

Все же Горев не выдержал до конца ее пытливый взгляд и отвернулся. Маринка тоже отчего-то смутилась. Почесала щеку пальцами, посмотрела на широкие плечи приятеля и до сознания начало что-то доходить. Девчонка покраснела до корней волос и выпалила:

— Вот этого я от тебя не ожидала!

Он вскинул голову, словно пружина и с горячностью сказал:

— А что удивляться? Ты красивая стала! Толик, Витька и даже Леха засматриваться начинают. Детство проходит, Маринка… Пойдешь в кино или нет?

Она посерьезнела. Потупилась, поковыряла носком кеды траву и кивнула:

— Ну, пошли, сходим!

Они шли по деревне рядышком и впервые не всей командой. Парень был одет в светло-голубую рубашку и тщательно отглаженные черные брюки. Девушка надела черную юбку в складку и белую блузку с рукавами-фонариками. Старый приятель показался Маринке незнакомцем. Она впервые не знала, о чем с ним говорить. Искоса поглядывала и молчала. Коля тоже молчал. Лишь возле клуба почти грубо оттолкнул ее руку с деньгами от кассы:

— Я сам куплю билеты…

Стараясь скоротать время до фильма, направились на любимое место — в липы. Сели там на скамейку. Солнце уже зашло и жара сменилась приятной прохладой. Николай неожиданно придвинулся к ней вплотную. Обняв за плечи, попытался притянуть к себе. Потянулся губами к ее щеке. Она вырвалась, вскочила и рассерженно сказала:

— Ты что?

Он хмуро буркнул, отвернувшись в сторону:

— Поцеловать тебя хотел. Твои губы каждую ночь снятся…

Маринка шлепнулась обратно на скамейку и расхохоталась:

— Что!?!

Он не обиделся, только тяжело вздохнул:

— Ребенок ты еще! Ладно, подожду, когда подрастешь. Пошли в зал, что ли…

Толик, Лешка и Витька тоже появились на фильме. Удивленно посмотрели на последний ряд, где сидели Марина и Николай. Обычно там садились деревенские влюбленные парочки, а теперь сидели их приятели. Собрались подойти, но Витька заметил злой взгляд брата и удержал друзей:

— Колька на Маринку уже год, как запал. Сейчас разозлится и мне дома накостыляет. Лучше не пойдем, пусть сидят. Ну, их!

Толик заметно поскучнел после его слов и часто оглядывался назад во время сеанса, стараясь в темноте разглядеть Маринку. Лешка и Витька спокойно уселись на места впереди и не отрывали взгляда от экрана, где герой в черной маске носился со шпагой в руках. Когда свет выключили, рука Николая решительно улеглась на плечи девчонки и с силой притянула к себе. Маринка попыталась стряхнуть ладонь, но парень настойчиво ухватился за плечо и не желал убирать тяжелую руку. Она прошипела:

— Убери руку!

Он не подчинился. Вместо ответа попытался снова поцеловать. Схватился рукой за ее шею сзади и едва не заорал на весь зал: Маринка крепко укусила его за подбородок. Рассерженно убрал руку и весь фильм просидел, уставившись в экран. Девчонка была довольна — этот фильм был одним из ее любимых и она вовсе не собиралась отрываться от просмотра на какие-то там глупости. Зато у Горева в голове появилась смутная мысль, как завладеть Маринкой окончательно. После сеанса Николай уговорил девушку прогуляться за околицей. Он даже извинился за происшедшее в зале:

— Ты извини. Все взрослые так сидят. Я больше не буду приставать, пошли погуляем.

Маринке гулять не хотелось, но и обижать Кольку не входило в ее планы. Она в глубине души понимала, что уже обидела его и согласилась:

— Ну, пошли…

Слово Колька сдержал и за все время совместной гулянки даже за руку не взял. Хотя с трудом сдерживал себя. Маринка вскоре забыла о том, что они гуляют “как взрослые” и принялась уговаривать приятеля отправиться на ночной лов:

— Рыба гуляет на истоке, аж вода кипит! Пошли? Толика уговорим бредень захватить. Карасей побродим.

Николай обрадовался. Такая удача ему и не снилась. Он легко согласился:

— Когда пойдем?

— Завтра давай?

Когда подошли к дому Ушаковых, Николай и Марина уже договорились о совместной рыбалке. Решили, кто и что возьмет с собой из дома. Девчонка отправилась домой, а он направился на другой конец деревни. Шел, а на лице бродила не хорошая усмешка.

 

Утром сообщили об этом приятелям и родителям. К вечеру отправились на исток. Через реку переправились на лодке. Шли с рюкзаками по лесной тропе и весело переговаривались. Изредка наклонялись за земляникой, алевшей в траве по обочинам. Все выглядело так же, как и раньше, но девчонка чувствовала, что что-то уже не так. Толик лишь делал вид, что ему весело и частенько за время дороги Маринка ловила его грустный взгляд. Она не могла взять в толк причину, тормошила приятеля, не замечая тяжелого взгляда Николая. Только Леха и Витек ничего не замечали. Они были младше всех на год с лишним.

В восемь вечера были на истоке. С удовольствием сбросили рюкзаки. Разведшись, попрыгали в воду. Маринка не замечала, как Колька с жадностью разглядывает ее стройное загорелое тело с острыми торчащими из-под купальника грудями. Не видела она и того, как Толик подплыл к приятелю и сказал тихо:

— Отстань от нее. Ты же трех девок в деревне испортил уже. Сам хвастался Борьке Балатову. Он мне говорил. Не тронь Маринку!

Колька оттолкнул в сторону худощавое тело Белова и ухмыльнулся:

— Катись отсюда! Она моей будет!

Так в компании образовался невидимый раскол. Маринка плавала наперегонки с Лешкой и Витькой и ничего не замечала. Выбрались на берег. Девушка накинула на себя рубашку и брюки и принялась распаковывать рюкзак. Николай с готовностью бросился заготовлять дрова к ночи для костра. Как ни в чем ни бывало, распустили с Толиком бредень. Дважды прошлись по затону и выбросили на берег с десяток запутавшихся серебристых карасей. Они были жирными и крупными. Маринка начала их чистить, заранее повесив над костром ведро с водой. Лешка и Витька принялись за картошку, морковь и лук. Никто не видел, как скрывшиеся за кустами Николай и Толик подрались. Крепкий коренастый Горев легко бросил на землю худощавого стройного Белова и наступив на грудь коленом сказал:

— Вмешаешься, утоплю!

Толик прохрипел, пытаясь сбросить с себя чужую ногу:

— Сволочь ты! Ведь она верит тебе, как другу верит! А ты? Я все равно скажу ей, какой ты мерзавец. Даже если ты ее изнасилуешь, я ее женой назову. Я люблю ее!

Он цинично ответил:

— Дружба была в детстве, а сейчас она такая же девка, как и все. Посмотрим, будешь ли ты ее любить, когда она моей станет по доброй воле! — С этими словами сгреб бывшего приятеля за грудки и легко поставил на землю перед собой. Притянул к себе за рубаху и тихо сказал с ухмылкой: — Только разинь пасть и дня не проживешь!

Толик мрачно взглянул на него. Выдернул рывком ворот, с ненавистью глядя на Горева, четко произнес:

— Разину, когда потребуется! Не сомневайся.

Развернулся и решительно направился в сторону лагеря. Он собирался рассказать все Маринке прямо сейчас. Колька рванул за ним со всех ног. Уже у лагеря прошипел:

— Я пошутил. Маринка свой парень. Проверить тебя хотел. Не кипятись, Толян! — Подошел к девушке и забрал из ее рук нож: — Ты лучше места для спанья подготовь!

Маринка ничуть не удивилась — спальные места всегда подготавливала она. Толик пошел с ней, к ужасу Николая. Белов, срубал лапник походным топориком и молчал. Многолетняя дружба так просто не желала ломаться. Он не знал теперь, стоит верить Кольке или не стоит. Все же решил предупредить, но никак не мог найти нужных слов. Наконец решился:

— Марина, ты берегись Николая, он другим стал.

Она улыбнулась беспечно:

— Знаю. Я ему нравлюсь.

— А он тебе?

— Не знаю. Считаю приятелем, как и вас всех.

Толик не решился передать ей слова Кольки, зная, что она не поверит. Парнишка решил оградить подружку от притязаний Горева сам и не выпускать из поля зрения ничего. На младших приятелей рассчитывать не приходилось. Неизвестно, как поступит Витька, ведь Колька его родной брат. Лешка, конечно, встанет на сторону Маринки, но против коренастых братьев, похожих на молодые дубки, они оба слабоваты. Белов незаметно спрятал в нескольких местах крепкие палки. Одну, короткий обрубок толщиной в руку, принес под видом хвороста и спрятал рядом с кострищем. Он во что бы то ни стало решил отбить Маринку у Кольки, если тот замыслил не доброе.

Горев весь вечер не отходил от девушки. Старался помочь во всем. Маринка смущалась от такого внимания, но ей было приятно и она, не ожидая ничего дурного, приняла приглашение Кольки “прогуляться ночью”. В ее бесхитростную душу даже подозрения не закралось, что все не так просто. Толик пытался отговорить:

— Марин, завтра рано вставать. Не стоит уходить далеко.

Колька рассмеялся весело:

— Да мы и так рядом будем! Пошли, Марин!

Белов заметил его ненавидящий взгляд. Понял: надо было раньше рассказать Маринке обо всем, что узнал от Балатова и сделал еще одну попытку удержать девчонку:

— Марин, рыба играет. Можно и сейчас спиннинг покидать. К тому же возле костра комаров нет, а там закусают.

Она махнула рукой:

— Да мы не долго. Побродим немного и все. Колюня что-то рассказать обещал…

Аргументы у Толика были исчерпаны. Он тоскливо посмотрел в спины удалявшейся в сумерки парочки и не знал, чтобы еще предпринять. Когда поворачивался, в свете костра заметил удивленный взгляд Витьки и понял, что младший Горев ни о чем не догадывается. Это немного успокоило. Один, это один. К тому же характер у Витьки был другим. И все же рассказывать Толик не спешил…

 

Николай уводил Марину все дальше от лагеря. Рассказывал о новом фильме, который должны привезти в клуб и о котором он, якобы уже слышал. Плел что-то насчет учебы в городе, после того, как вернется из армии. Спрашивал у нее, куда она думает поступать после школы. Маринка не заметила даже, как они отошли от лагеря на добрых полтора километра, а когда спохватилась:

— Ой, да мы же далеко ушли! Давай вернемся?

Сильные руки схватили ее за плечи и бросили на траву. Он тут же навалился сверху. Яркие Колькины губы старались добраться до ее губ, руки шарили по ее телу, а прерывистый голос, задыхаясь, громко шептал:

— Тебе понравится, вот увидишь…

Она попыталась оттолкнуть его. Не давала расстегивать пуговицы. Тогда он разорвал рубашку на ее груди и сорвал лифчик. Больно хватался руками за груди и тискал их. Она попыталась закричать. Колькина рука зажала рот, притиснув ее голову к траве. Он слегка приподнялся. Второй рукой несколько раз ударил ее по лицу и в живот. Яростно прошептал:

— Заткнись, сучка! Я долго терпел твои штучки! Сейчас узнаешь, что такое настоящий мужчина!

От боли она охнула, но продолжала отчаянно сопротивляться. Кусалась и царапалась, словно дикая кошка. Рука парня расстегнула ее брюки и сдернула их до колен. Он наполовину стащил брюки с себя и теперь яростно пыталась снять трусы с нее. Она уже чувствовала что-то твердое, упиравшееся в пах. Сжала ноги изо всех сил. Но он одним коротким ударом колена разъединил их. Сильно ударил ее в живот, на мгновение лишив способности сопротивляться. Схватился за трусики на бедрах обоими руками и…

Маринка увидела, как за спиной Кольки возникла худая фигура с палкой в руке. Палка опустилась всего один раз и Горев обмяк. Толик, задыхаясь от усталости, сбросил бывшего приятеля с распластанной подружки и протянул плачущей Маринке руку:

— Пошли отсюда!

Она вскочила, держась за его руку и попыталась запахнуть разорванную рубашку на груди и одновременно натянуть спадающие брюки. Ничего не получилось: рубашка превратилась в рубище, а на брюках не было ни одной пуговицы. Белов отвернулся, стащил рубашку с себя, снял ремень с брюк и протянул ей, не оборачиваясь:

— Одевай!

Она сквозь слезы спросила:

— А ты? Комары закусают. Леха и Витька где?

Сбросила с себя обрывки и натянула рубашку Толика. Вставила ремень в шлевки и застегнулась. Он объяснил:

— Спят. Я за тобой пошел. Твой и мой рюкзаки на берегу лежат. Я собрал их тихонько и унес. Уходить надо. Этот гад от тебя не отступится. Меня он утопить собрался, если вмешаюсь.

— Лешка и Витька тоже в курсе?

— Нет.

— Как ты узнал?

— Ты ничего не знаешь. Я и сам не так давно узнал, что Колька уже трех девчонок…

Парень смущенно замолчал и она попросила:

— Ты не говори никому, ладно? Он не успел ничего сделать. Ты мне веришь?

— Верю. Я видел. Бежал изо всех сил, чтоб успеть…

Они кустами добрались до рюкзаков. Закинули их на плечи и молча пошли по берегу. Через пару километров до Маринки вдруг дошло, что могло с ней произойти. Она заплакала. Сначала шла и ревела, а потом уселась на землю и заревела вслух. Толик потоптался рядом. Потом присел на корточки и тронул за плечо:

— Марин, ну ты что? Ты же сильная. Испугалась задним числом, да? Я никому не скажу, честное слово.

Она неожиданно для пацана обхватила его за колени и уткнувшись в них лицом расплакалась еще сильнее. Толик робко погладил ее по рассыпавшимся волосам и тихо сказал:

— Я тебя люблю!

Маринка услышала и подняла заплаканное лицо:

— Меня же руки чужие лапали, как ты можешь меня любить!

Снова опустила голову. Он легонько приподнял ее лицо за подбородок. Глядя в ее глаза, усмехнулся почти взрослой улыбкой:

— Ты чистая, запомни. Колькины руки только ему грязи добавили, на тебе следов нет.

Связав два лежавших на берегу обрубка дерева ремнями и столкнув маленький плот в воду, устроили на нем рюкзаки. Белов разделся. Марина сняла только брюки. Тихо сказала:

— Придется в твоей рубашке плыть. Что я родителям скажу? И как им на глаза покажусь утром?

Он предложил:

— Плыви так, я смотреть не буду. К тому же темно. А то потом в сыром идти холодно. Отсидимся у меня в сарае, его открыть легко, если знать. Когда твои на работу уйдут, домой пойдешь. Я не думаю, что они помнят, в какой ты рубашке ушла. Потом скажешь, что в кусты свалилась и распорола.

Она с искренней благодарностью сказала:

— Спасибо, Толик. Отвернись, пожалуйста!

Подросток послушно отвернулся. Одежду устроили на рюкзаках. Ухватившись за плот с разных сторон, поплыли к другому берегу, толкая его перед собой. Белов выбрался на берег первым. Подтащил плот на мель и перетащил рюкзаки на берег. Отвернулся, давая девушке возможность выбраться из воды. Маринка накинула рубашку на голое тело. Натянула брюки. Хотела сесть на траву, чтобы обуться. Схватилась за бок и охнула:

— Ой! Толь, у тебя фонарик есть?

— Есть. Достать?

— Что-то бок больно. Посмотри…

Она приподняла рубашку, когда парень включил фонарь. Белов ахнул:

— Он тебя бил? Четыре синяка здоровенных на боках.

Она кивнула, разглядывая кровоподтеки:

— Несколько раз ударил в живот и по лицу. Как лицо выглядит?

Он перевел луч фонарика на лицо и сказал из темноты:

— Крепко он тебя. Губы опухшие, фингал под глазом и на скуле синяк со ссадиной.

Маринка снова разревелась:

— Вся деревня гудеть будет! Давно у меня синяков не было. И объяснить нечем…

Белов немного подумал:

— Знаешь что, у моей сеструхи крем какой-то есть, она им свои прыщи замазывает. Точь в точь под кожу! Я заберу, если хочешь. Пусть Нинка с прыщами походит!

— Принеси.

Он немного помолчал, а потом спросил:

— Марин, а ко мне ты как относишься?

Она честно ответила:

— Ты мой друг, Толик. Я вас всех любила, как братишек, а сейчас даже не знаю, как дальше быть. Кольку я теперь боюсь. Насчет Витька и Лехи — трудно сказать. Я тебе очень благодарна за сегодняшнее спасение, но пойми, я ничего и ни к кому не испытываю. Найди другой предмет обожания. Я читала книжки о любви: трепета в душе у меня нет.

Он внимательно выслушал ответ и вздохнул:

— Ты меня боишься?

— Нет. Ты всегда был в нашей компании самым умным.

Он широко улыбнулся:

— Кроме тебя! Ты всегда придумывала что-то такое, до чего я никогда бы не додумался. Пошли?

Они подхватили рюкзаки и направились к деревне. Рассвет только забрезжил на востоке, когда два измученных подростка забрались на сеновал к Беловым. Чтобы родители случайно не обнаружили их, Толик показал укромный закуток в сене. Забрались в нору и заснули. Во сне Маринка перекатилась на сторону парня и прижалась к нему. Белов сразу проснулся. Обнаружив, что подружка спит, долго не решался пошевелиться. А потом осторожно положил руку ей на плечи и заснул.

Часа через два Марина проснулась, но ничуть не смутилась, обнаружив, что спит в объятиях Толика. Парень тихонько посапывал во сне. Девушка осторожно высвободилась из его рук. Прислушалась к тишине. Затем выбралась из норы в сене вместе с рюкзаком. В доме Беловых стояла тишина. Ушакова старательно отрясла сено с одежды и вычесала его расческой из волос. Села возле воротниц и в щель посмотрела на улицу: на дворе стоял белый день. В огороде пропалывала лук старшая сестра Толика, Нина. За спиной раздалось тихое:

— Доброе утро. Пока Нинка в огороде, я тебе крем притащу. Сиди здесь. Потом я ее отвлеку, а ты огородами домой беги, чтоб никто не видел. Я через полчасика к тебе приду. — Он пришел уже одетый в рубашку. Принес наполовину использованный тюбик тонального крема и коробку с актерским гримом: — Держи!

— Как им пользоваться?

— Разберемся! У тебя будет пять минут, чтобы скрыться незамеченной.

Дома Беловых и Ушаковых находились через дом друг от друга. Соседки, тетки Анны Пахомовой, в огороде не было. Зато со стороны улицы раздавался ее басовитый голос. Это значило, что Анна опять с кем-то лясы точит и это надолго. Пахомова мало говорить не любила. Толик выбрался на улицу и закричал:

— Нин, что поесть можно? Я голодный, как собака!

Сестра ответила:

— Сам не можешь в печку заглянуть?

— Не могу, руку растянул. Боюсь, пролью весь суп.

Нина выругала брата, распрямила затекшую спину и пошла к дому:

— Пойдем, горе мамино! Что-то вы сегодня рано явились.

— Это мы с Маринкой явились, а те все еще там сидят. Чего сидеть, все равно поклевки нет. Комары зажрали! Вот мы и удрали.

— А руку где успел растянуть?

— В берег влезал, да поскользнулся…

Едва дверь в дом хлопнула, Марина схватила рюкзак. Приоткрыв створку, прыгнула вниз и бегом рванула через огород Беловых к задней калитке. Благополучно миновала огороды и очутилась в своем дворе. На дверях висел замок. Она достала ключ из поленницы и открыла дом. Вбежав внутрь, бросила рюкзак у порога и направилась к зеркалу: лицо выглядело не лучшим образом, но и не так страшно, как она предполагала. Быстро скинула рубашку Толика. Достала из ящика свежую тенниску, лифчик, чистые брюки и переоделась. Синяки на боках действительно были страшными. Они приобрели зловещий багрово-фиолетовый оттенок. Девушка вздохнула: в субботу придется идти в баню последней, чтоб не заметили. Толик появился, когда она принялась за еду:

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, только ребра болят. Не знаешь, они еще не явились?

— В доме Горевых тихо. Может, спят, а может и не пришли. Я не пойду и тебе не советую. К Лешке могу сбегать, если хочешь.

— Не надо. Я не собираюсь никуда идти. Колька мой враг. Насчет Витька не знаю. Пусть сам решает.

Она допила молоко. Стерла крошки со стола и ополоснула кружку. Пригласила:

— Проходи в мою комнату. Я сейчас…

Парень прошел в знакомую спаленку с уютными светлыми обоями в мелких розочках и сел за стол. Маринка вскоре вбежала в комнату с тюбиком и гримом в руках:

— Ты видел, как Нина этим красилась? Тогда замазывай!

Села на стул и подняв лицо кверху, застыла. Толик трудился около часа. Он даже вспотел от старания. Наконец объявил:

— Готово!

Она подбежала к зеркалу: на нее смотрело ее прежнее лицо. Только приглядевшись, можно было заметить слегка проступавшую синеву и припухлость под глазом и на скуле. Но Маринка вовсе не собиралась давать себя разглядывать. Она улыбнулась Толику:

— Тебе бы гримером работать! Здорово получилось!

Ни отец ни мать вечером ничего не заметили. Да им и не когда было приглядываться: забивали привезенное с поля сено на сарай. Его была огромная телега и им пришлось помахать вилами всласть. Маринка собрала в это время огурцы. Затем полила огород в одиночестве, таская воду из колодца на коромысле. Мать принялась за хозяйство: напоила поросят и овец, подоила корову. Дочь посолила огурцы в банки. Возле дома около девяти вечера раздался знакомый свист. Девушка выглянула из дверей. На верхней жердочке ворот, словно воробей, сидел Леха. В предзакатных лучах солнца его лица не было видно. Она вышла и подошла поближе. Тот спросил ее:

— Вы чего ночью с Толяном удрали и ни слова не сказали? Колька ночью в шиповник попал, все лицо исцарапал.

Она поняла, что Колька ничего ни брату, ни Лехе не сказал. Сообразила и другое: лицо Гореву она “разрисовала”. Спокойно ответила:

— Комары закусали, а вы спокойно спали. Мы не стали будить.

Он возбужденно заговорил:

— Я к Горевым только что заходил! Колька с Витькой подрались. Дядька Леша с теткой Машей растаскивали, а сейчас отец сам Кольку свернутыми вожжами бьет. Сильно хлещет! Витька меня из дома выпроводил. У него все лицо разбито, а сам орет: “Ты мне теперь не брат! Сволочь ты, сволочь!”. И чего они так распетушились? На рыбалке все нормально было. Может, ты сходишь?

Марина пожала плечами и отказалась:

— К дяде Леше под горячую руку я не хочу попадать. Завтра все узнаем!

— Тогда пошли за Толюхой и айда купаться.

Она хотела согласиться, но вспомнила о синяках на боках и отказалась:

— Купаться что-то не охота. Может, просто посидим у меня? Музыку послушаем. Я тут “Аббу” достала. Посиди здесь, вдруг Витек придет, а я за Толиком сбегаю.

По дороге она объяснила Белову создавшуюся ситуацию и о том, что услышал в доме Горевых Леха. Толик вздохнул:

— Дядька Леша может к твоим родителям прийти. Тогда всем влетит и твои отец с матерью нам доверять перестанут.

— Тогда надо перехватить отца Витьки и Кольки по дороге.

— Как ты себе это представляешь?

— Придется посидеть часок на заборе возле нашего дома. Чем Леху отвлечь?

— Я знаю… — Белов развернулся и галопом припустил назад. Вернулся он с толстым журналом: — Леха, смотри, что у меня есть! Батька в городе купил. Домой дать не могу, ругаться будет. Давайте посмотрим втроем…

Они расположились на бревнах, разглядывая альманах об охоте. Алексей Горев появился через двадцать минут. Он был далеко, а Маринка уже определила, что мужик страшно расстроен. Он шел торопливо, слегка припадая на левую ногу и не поднимал головы от земли. Она незаметно толкнула в бок Толика и указала глазами на мужчину. Тот кивнул и тут же обратил внимание приятеля на снимок тульского ружья. Принялись обсуждать достоинства оружия. Девушка встала и пошла навстречу старшему Гореву. Посреди улицы остановила:

— Дядя Леша, вы к нам? — Он не решился поднять на девчонку глаза, лишь кивнул. Она попросила: — Не ходите. Мои ничего не знают. Не надо позорить меня и Николая. Пусть это останется между мной, вами, Толиком и Николаем с Витьком. Николаю передайте, чтоб и близко ко мне не подходил, а если тронет Толю, будет иметь дело с тремя противниками. Витек пусть приходит, как и прежде.

Алексей Гаврилович выдохнул облегченно и поднял голову:

— Марина, я этого кобеля всего вожжами исхлестал. Марья белугой на сеновале ревет, боится твоей матери на улице в лицо посмотреть. Если бы не Витька и не узнали бы! Впервые своего младшего в такой ярости видел. Спасибо, что не рассказала. Твой-то батько точно бы схватился за ружье и убил моего Кольку. Ох, как стыдно! Прости нас, девочка!

— Ладно, дядя Леша. Вы тетю Машу успокойте и пусть тоже молчит.

— Спасибо, Марина, что не посадила моего дурака. Тогда я пойду.

— Идите. Пусть Витек завтра ко мне один придет. Поговорить надо.

— Ладно. Скажу.

Алексей Гаврилович развернулся и отправился домой. Марина вернулась к приятелям. Леха даже и не заметил ее отсутствия, настолько Толик заговорил его. Белов посмотрел на девушку и она чуть кивнула.

 

Витек пришел в начале десятого утра. Блестящие серые глаза хмуро смотрели из тьмы синяков. Практически все лицо было одним сплошным синяком. На скуле красовалась царапина. Губы распухли. Он остановился у двери, не решаясь пройти дальше, как раньше:

— Здравствуй, Марин. Батька сказал, что ты поговорить со мной хотела…

Она удивленно смотрела на приятеля:

— Проходи, Витек! Как узнал?

Он сел на диван в кухне, уставившись взглядом в пол:

— Эта сволочь, мой братец, вчера вечером сказал, что Толяна утопит. Я спросил — за что? Колька объяснил… Ненавижу его! Жалко, что Белов мне ничего не сказал, когда пошел. Я б его не один раз той палкой огрел! Хотя, понять можно, а вдруг мы заодно…

Он встал, собираясь уйти, но она удержала за руку. Снова заставила сесть и сама присела рядом на край:

— Вить, ты за действия брата не отвечаешь. Я по-прежнему считаю тебя другом. Лешке ничего не говори. Лучше, чтобы не знал. Все же младше всех. Скажи, что подрались из-за личного и он тебя задел. Николай сейчас где?

— В сарае отлеживается. Отец ему всю рожу исхлестал. Весь в синяках. Мало еще досталось, я так считаю. Он теперь недели полторы или две на улицу и носа не покажет.

 

Прошло два месяца. Лето закончилось. Маринка пошла в десятый класс. Толик все еще вздыхал по ней, а она относилась к нему, как к другу. Витек и Леха за лето вытянулись и раздались в плечах. Они тоже поглядывали на расцветающую подружку, но ни тот, ни другой не рискнули ухаживать в открытую. Иногда, в шутку, носили Маринку до клуба на руках на виду у всей деревни. Девушка смеялась, когда они вырывали ее друг у друга. К их шуткам уже привыкли и никто не обращал внимания на экстравагантные выходки.

Николай Горев отправился в город в училище, но часто приезжал домой. Он теперь постоянно был хмурым. Витек с братом так и не помирился, называя того в компании не иначе, как “сволочь”.

 


Скачать роман «У КАЖДОГО СВОЙ ПУТЬ» можно здесь.


 



с начала