КОЛЕСО   журнал
Конкурсы

Конкурсы

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.» - 2009

Нами выполняется внутренняя отделка в Новокузнецке компанией СтройСервисНК

Расуль Ягудин

Внимание! Повесть основана на реальных событиях, однако все присутствующие в произведении персонажи являются вымышленными, и любое сходство любого персонажа с любым лицом, существующим в действительности, совершенно случайно. В общем, как выразился по точно такому же поводу Жорж Сименон, «если кто-то похож на кого-нибудь, то это кто-то совсем другой».

«Меня зовут Женя…»

 

Воздадим за добро добром,

но злу противопоставим справедливость.

Конфуций.

 

Звуки музыки доносились чуть слышные. И вообще, отсюда, с расстояния прямого огневого контакта, всё казалось каким-то опереточным: и корабль с уже замолчавшими, но всё ещё курящимися дымком крохотными стволами боевых орудий, и волны, беззвучно налетающие на серые борта, и пробоины в них выше ватерлинии, похожие отсюда на несерьёзные дырочки в детской игрушке. Только андреевский флаг, по-прежнему рвущийся с флагштока в бой и мерцающий на ветру холодным и грозным бело-голубым пламенем, совсем не казался игрушечным и пылал неутолённой яростью и силой, он метался и метался в ровном устойчивом ветре, дующем с океана, и полотнище его шло непрерывными могучими волнами, как бывает на море в шторм.

А на палубу уже выносили раненых: кого-то выносили, кто-то шёл сам, окровавленные повязки нестерпимо ярко сверкали в лучах низкого северного солнца, раненые ковыляли и подпрыгивали, хватаясь за орудия и леера, и движения их казались ломаными и какими-то извращённо эстетичными – синхронными, в такт музыке и ритмичным взмахам рук дирижёра, а может, так оно и было, может, сейчас, в последние истекающие минуты жизни они, повинуясь какому-то неосознанному внутреннему импульсу, действительно пританцовывали и, наверное, как почему-то Жене подумалось, яростно и весело усмехались, выходя на своё последнее построение на борту, усмехались и бешено скалили зубы, оглядывая вражеские суда, сгрудившиеся вокруг их корабля, словно крысы вокруг тяжело раненного зверя. Женя зачем-то закрыла глаза, но тут же открыла их снова – хотя она и знала о том, что с полной неизбежностью должно сейчас произойти, и помнила наизусть каждое мгновение сотни раз виденного ею эпизода, закрыть глаза или отвернуться было почему-то для неё невозможным, как будто таким способом она убивала их ещё раз.

Меж тем всё уже близилось к концу: вот чуть слышно рявкнул последний тактом бортовой оркестр, вот – множеством бликов сверкнув на солнце, опустились вниз инструменты, и капитан, опустив по швам руки в чёрных рукавах с косыми полосами шевронов, неслышно заговорил. Кто-то рядом с Женей судорожно сглотнул, и Женя, повернув голову, взглянула в белое от ужаса лицо матросика, его лицо колыхалось и поминутно искажалось, словно находилось за окном, по которому стекают струи ливня, и единственное, что можно было разглядеть, так это то, что оно было белым, совершенно белым от ужаса, Женя машинально отметила этот факт и сразу же, пока он не заметил, постаралась прижмурить глаза, скрывая пламя ненависти, которое, как она физически почувствовала, вспыхнуло в их глубине – и вот так, прищуренными, полыхающими глазами грозного тёмно-синего, как море перед штормом, колера она прошлась по всему окружающему: по этому блядву, с разинутыми ртами сгрудившемуся у правого борта, по чернильно-фиолетовым, почти чёрным, гладким валам океана, ровными холмами равномерно, ряд за рядом, словно полчища нашествия, идущим на восток, по множеству ощетинившихся стволами кораблей, окруживших российское судно правильным боевым порядком, и короткий мучительный спазм беспомощной злобы на миг остановил её сердце и парализовал дыхание – и прямо так, с остановившимися дыханием и сердцем она вновь перевела взгляд на российский корабль: там уже вновь заиграл оркестр и сотни крохотных рук взметнулись к фуражкам и бескозыркам, а затем были открыты кингстоны, пенными бурунами взбурлила вода у бортов, и корабль с выстроенным на палубе экипажем начал удивительно быстро погружаться в океанскую плоть. Этот момент всегда вызывал в Жене какое-то смутное беспокойство – должны были слышаться крики погибающих, должен был заглохнуть, захлебнуться оркестр, должны были всплыть фуражки и бескозырки, и десятки тонущих людей должны были барахтаться в свинцовой серой воде… Ничего этого не было. Корабль просто погрузился в воду с такой лёгкостью, как будто это была не вода, а туман, ни один предмет не всплыл с глубины, ни одного бледного, запрокинутого в беззвучном крике лица не увиделось в волнах, и только мерцающий, переливающийся бело-голубыми всполохами андреевский флаг странно долго и зловеще реял над уже поглотившей судно неспокойной поверхностью воды и ветер всё разносил над океаном слабые звуки бравурного марша…

 

Женя вынырнула из сна, как из глубины омута – с безмолвным воплем, хрипливо втягивая воздух в грудь и мучительно изгибаясь телом вверх, словно действительно долго оставалась на глубине. Она мелко дрожала и ёжилась от холодного пота, залившего её всю, с головы до ног, как бывало всегда после ночного кошмара, и недовольно щурилась, пытаясь продрать глаза.

Опять это сон, на хрен. Сон о местах, где она никогда не бывала, и о событиях, которые она никогда не наблюдала наяву. Она раздражённо выпрыгнула из кровати и, светясь стройным обнажённым телом в сером мареве занимающегося утра и шурша босыми подошвами по ворсу ковролина, лениво побрела на кухню.

Со звоном ударила в раковину тугая струя, и Женя некоторое время ждала, когда стечёт за ночь застоявшаяся в трубах и ставшая тёплой вода. Затем наклонилась и, прильнув ртом к обшарпанному кранику, долго пила прямо оттуда, с наслаждением ощущая, как холодная влага прокладывает себе путь в пищевод – хорошо, мать не видит, как она опять пьёт прямо из крана, сейчас опять бы начала бурчать, не понимает мать, что так вкуснее и приятнее, кстати, давненько она не была у матери в Смоленске, ну, ничего, вот как раз отпуск, завтра отоспится, а послезавтра свалит из этой осточертевшей Москвы с её пробками и жарой и первым делом заедет к матери и там поваляется с книжкой в руках несколько дней на всём готовом, избавленная от готовки, уборки и прочей муры, которая такую симпатичную одинокую девушку ужасно утомляет, впрочем, будь она семейной, всей этой муры было бы ещё больше, хотя, предположила Женя, в семье, возможно, женщину подпирает чувство долга и любовь, так что, может, для матери семейства домашняя возня не так обременительна – это было всего лишь её предположение, она никогда семейную жизнь не проверяла на собственной шкуре, Бог миловал, и в обозримом будущем не собиралась проверять…

И всё-таки, на хрен, что это был за корабль?, в кораблях Женя совершенно не разбиралась, и что это был за морской бой? – звучит-то как смешно, морской бой, блин, как у первашей на задних партах, так что же это был за морской бой, в результате которого российские морские офицеры и моряки приняли решение уходить на грунт, только бы на сдаваться победителям на милость, и что это, кстати, были за враги? – Женя, сотни раз видевшая этот сон, так до сих пор и не смогла классифицировать ни сами суда, ни их государственную принадлежность, ни расовые или национальные характеристики блядва, глазевшего на погибающий корабль со всех сторон, и опять же, кстати, что она-то делала среди этих серых и изменчивых, словно за залитым дождём стеклом, неясных рыл.

Впрочем, предположительный ответ на последний вопрос Женя в своих размышлениях уже надыбала – вероятно, по сюжету сна это была внедрёнка, она сумела как-то втереться в доверие к врагам и на равных присутствовала среди них, но вот только самого сюжета у сна не было: ни начала, ни конца, только плещущийся на ветру российский военно-морской флаг, звуки оркестра, пенные буруны у бортов и молчаливые шеренги офицеров и моряков, уходящих в морскую пучину вместе со своим кораблём.

Женя слегка тряхнула белокурой головой, избавляясь отстатков наваждения, и зачем-то открыла холодильник, при этом будучи заранее уверенной, что ничего съестного в холодильнике нет. Однако, кое-что она в нём с громадным удивлением обнаружила – свой пистолет. Табельный. Расчехлённый и настолько жалобно-сиротливый среди этой бездны свободного места, что у Жени сентиментально защипало в носу. Оригинально, блин, холодильник вместо сейфа, начальство узнает, будет тебе, Женя, трындык. А Маник-Пенник узнает, так насмешек не оберёшься, уж он-то с радостью отплатит ей за все шуточки на его счёт той же монетой.

– А, может, я люблю холодное оружие, – торжественно заявила Женя вслух и, приосанившись, достала верную волыну из холодильника за ствол.

И тут же на неё напало сильнейшее желание заматериться, потому что в комнате начал надрываться телефон. Ну, началось! Вот тебе, Женя, и весь отпуск.

– Капитан Бондарева, – слащаво запела женским голосом трубка, чёрт, до чего же, как назло, хорошая слышимость, эти долбаные высокие технологии лишили Женю даже возможность поорать «что… что… вас не слышно…что…?» и быстренько положить трубку.

– Капитан Бондарева, – всё заливалась та бумажная крыска, вечно прикинутая под секретутку, имени которой Женя и даром не хотела знать, – вы бы заскочили на одну только мааааленькую минуточку на работу утрясти некоторые мельчаааайшие детали.

Женя скрипнула зубами и обречённо закрыла глаза. Если эта змеюка так сладко запела, следует ожидать чего-то уж очень паршивого, паршивого настолько, что увильнуть от этого будет совершенно невозможно – конечно, а кто же тут, на хрен, как гавночист, по жизни только тем и занимается, что разгребает самую неимоверную мерзость, какая только может взбрести в больные головы «наших заокеанских» или «наших английских» – список продолжить самим, господа! – «друзей», разве не Женя, нет, и разве не для того она тут, ваще, в натуре, есть? Так что, ежели опять подпёрло какое-нибудь совершенно исключительное дерьмо, то без капитана Бондаревой ну никаааак не обойтись. Все эти весёлые мысли вихрем пронеслись в жениной растрёпанной отпускной голове, вслух же она выразилась гораздо лаконичней:

– Я в отпуске!

И бросила трубку. Вот вам, на хрен, всем назло.

Женя гордой походкой прошлась по комнате из угла в угол. Пытаться удрать до следующего звонка смысла не было никакого – что Женю больше всего злило в её родной, горячо любимой Конторе, так это то, что однажды приняв судьбоносное решение ДОСТАТЬ ЖЕНЮ, она добивалась этого любой ценой, так что – не хрен бежать, всё равно догонят дорогие обожаемые коллеги.

На сей раз для разнообразия зазвонил сотовый телефон.

– Ну? – нелюбезно вопросила Женя, успев понять по номеру на табло, что к ответственной операции по её отзыву из отпуска подключился Маник-Пенник.

– Женюль, – с восхищением завопил в трубке голос несгибаемого соратника с такой силой, что Женя, поморщившись, чуть отстранила трубу от уха, – твоя последняя операция просто шедевр, все в диком восторге и все тебя обожают, пацаны-курсанты умоляют об автографах, они уже тут все собрались с цветами и конфетами, и скоро подъедет оркестр…

«Идиот, – резюмировала про себя Женя, – ничего умнее не придумал. Сам же после последней операции всё бурчал, что я там навалила гору трупов, подумаешь, гора, и не гора вовсе, а небольшая горка, и та – строго в соответствии с оперативной необходимостью».

– Ближе к телу, Маник-Пенник, – с решимостью истинно русского офицера прервала она говоруна.

– Да вот, собственно, и всё, – взяв тоном ниже, но не утратив восторженных интонаций, провозгласил Маник-Пенник.

– Во-во, – злобно подтвердила Женя, – как в анекдоте: «Ты кто такой! – Я то? А я твой пиздец. – Ну и что? – Да вот, собственно и всё». Чего надо, короче?, я тут с ёбарем, уже почти кончала, – с этими словами Женя бросила недовольный взгляд на свою одинокую и, наверное, уже остывшую постель.

Голос Маника-Пенника тут же преисполнился торжественности:

– Капитан Бондарева, как старший по званию я Вам разрешаю продолжить эпохальный процесс совокупления. Более того, я Вам приказываю его продолжить и получить полагающееся Вам удовлетворение полностью в объёме, гарантированном Вам Декларацией прав человека и прочими международными правовыми документами.

– Я полагаю, майор Гронсберг, что это несомненно о Вас упоминала Франсуаза Саган: «Хуже всего было то, что он находил себя остроумным».

– Вы процитировали неточно, – нежно пропел Маник-Пенник, – у Франсуазы Саган как раз наоборот: «…ОНА считала себя остроумной». Совсем про Вас.

– Ого, – удивилась Женя, – майор, Вы что, умеете читать? Никогда бы не подумала.

– И притом не по складам, – без ложной скромности заверил её майор.

– Бли-же к те-лу, – воспользовавшись подсказкой, по складам с ехидством напомнила ему Женя.

– Да тут ничего особенного, – честным голосом объявил Марик. – Кирюша приболел, и на оперативное дежурство не хватает человечка. Ты прикинь, какое счастье: денёчек посидишь ноги на стол, по порнушке в Нете полазаешь, а потом два отгула в обмен на день работы, а как же?, за работу во время отпуска полагается по два отгула за каждый день, всё согласно трудовому законодательству и Декларации прав человека, мы же тут не звери, насчёт прав человека понимаем.

«Действительно, идиот, – укрепилась в своём мнении Женя, жмурясь на заливший окно яркий солнечный свет нового утра. – Я, что, должна в это фуфло поверить? Бесплатно?» И она разъединилась, словно плюнула.

 

Сигнал Готовности Ноль взорвал в Жене холодную бесшумную бомбу. Она вылетела из комнаты оперативного дежурства, с грохотом разроняв с подноса прелестный натюрморт в виде салатика, кучки дымящихся пельменей, груды бутербродиков и ароматной чашечки кофе, один бутерброд она уже успела было сунуть в рот и как раз собиралась откусить изрядный кусочек, когда вдруг обнаружила себя несущейся по коридору с ненадкушенным бутербродом во рту и одной рукой уже влезшей в рукав лихорадочно натягиваемой, довольно тяжёлой от боезапаса куртки.

Женя на бегу влезла в другой рукав, с почти физической болью ощущая каждую очередную утекающую секунду, словно каждую очередную каплю вытекающей из тела крови, свернула за угол, летучей тенью пронеслась по коридору, на ходу на всякий случай несколькими четкими, до автоматизма отработанными движениями удостоверившись в наличии личного вооружения, вылетела в камеру спецвыхода и уже с её середины выпрыгнула вперёд, вытягивая руки к неярко поблёскивающему металлическому шесту скоростного спуска посреди круглой тёмной дыры – очень грамотная профессиональная наработка пожарников всего мира, которую и спецслужбы всего мира творчески развили и используют постоянно, верные своему железному правилу непременно искать, находить и использовать в работе любые удачные идеи – уже в полёте она ухватилась за шест обеими руками и, завертевшись вокруг него по спирали, ввинчиваясь всем телом вниз, в дыру выхода, наконец-то улучила момент, чтобы выплюнуть этот проклятый бутерброд изо рта, тут же разжала руки и мягко спрыгнула на бетонный пол с середины шеста, погасив инерцию падения пружинистым уступительным приседанием.

Здесь уже нетерпеливо взрыкивали моторами автомобили оперативного реагирования в виде непритязательных обшарпанных «девяток», набирал мощь рёв двигателей нескольких броневиков, и тогда Женя поняла, что случилось что-то действительное страшное. Раз уж – даже оперативные броневики, а значит – и весь боевой автомобильный парк Центрального штаба ФСБ, включая, возможно, танки. Да уж, Готовность Ноль! Что тут скажешь.

В этом момент головная «девятка» с тремя личностями скромной внешности рядовых московских обывателей внутри как бы не спеша двинулась к нетерпеливо разинутой пасти тоннеля, и Женя рванула к ней, задержав дыхание, чтобы не потратить и мгновения на выдох или вдох – открытая задняя дверца тачки пахнула уютным машинным теплом, в глубине мелькнули протянутая ей навстречу рука и бледное лицо с распяленным в яростном крике ртом, она прыгнула в салон головой вперёд и едва успела втянуть внутрь ноги за мгновение до того, как словно сама по себе захлопнулась дверца и тачка с рёвом ворвалась в тоннельный зев.

Когда Женя вытянула шею и взглянула на спидометр, стрелка указывала 180 километров в час. Машина с тонким воем летела, высвечивая перед собой фарами тоннель, и фары второй «девятки» неотступно сияли в полуметре позади. Похоже, пришло время поговорить.

Она опустила левую руку к поясу и коснулась подушечкой указательного пальца сканирующего экранчика устройства оперативной связи. Тэээкс, кажется, паппилярные линии как минимум указательного пальца у неё не изменились за прошедший день – мелочь, а приятно, подумала Женя, когда голос Маника-Пенника зазвучал в крохотном наушнике в правой стороны.

– Нужно побыстрее, Женя… – торопливо начал тот.

Но она совершенно не собиралась выслушивать ценные указания и курс ликбеза для начинающих и курсантов.

– Что там? – коротко спросила девушка, напряжённо вглядываясь между передними креслами в летящую под колёса автомобиля серую ленту бетонного покрытия.

Марик на мгновение замялся.

– Ты не поверишь… – осторожно начал он.

– Давай живее, майор! – резко оборвала его Женя. – Я тут немножко спешу, если ты не заметил.

Марик вздохнул.

– Взлом Базы данных, – неохотно объяснил он. – Прямо вот так, в непосредственном смысле. Кто-то через Интернет зашёл в Базу данных ФСБ и расположился там, как у себя дома.

Девушка оцепенела, почувствовав, как липкая рука ужаса мягко погладила её шею чуть ниже головы.

– Так это же…

– Да, это война, – тускло ответствовал майор. – Так открыто, напрямую влезть в Базу они могли, только подняв в воздух ракеты, когда конспирация и дипломатия уже ни к чему.

Женя молчала.

– И что? – наконец спросила она и словно увидела, как Марик в ответ вяло пожал плечами.

– Эвакуация началась, – сообщил он. – Руководство страны и депутаты Госдумы по скоростным лифтам спущены в секретные бункеры, которые находятся прямо под их зданиями, – он вдруг громко фыркнул в наушнике. – Так что в при любом раскладе будет, кому нами руководить.

Да уж, крамольно подумала Женя. Депутаты Госдумы, мля. Воистину гавно не тонет, на то оно и гавно. Насчёт бункеров информация интересная, но, в принципе, не новая, об их существовании давно уже все догадались. Подземные бункеры, способные выдержать ядерный удар и сообщающиеся с московским метро, дренажной системой и, вообще, всем, что находится под землёй, а значит, всем, где до сих пор полностью хозяйничали Женя и такие, как она. Ннндааа, кажется, её увлекательным и, главное, глубоко конфиденциальным, что при её профессии довольно важно, подземным прогулкам в потоках нечистот скоро настанет конец… как и всему остальному, как, впрочем, и всей прошлой жизни.

Тэээк, – подумала Женя, – учитывая, что под землю вполне реально переселить весь город… и… так далее. Которым господа депутаты и будут руководить, сто хренов им в задницы. Каждому по сто. И каждой тоже.

Вслух она сказала:

– Насколько я помню, с наиболее серьёзных ракетных баз ракеты летят до России где-то минут пятнадцать. Из них, – тут она сделала паузу и прислушалась к своим внутренним часам, – с момента сигнала Готовности прошло уже почти две с половиной минуты. Успеваем-нет?

– Мы с тобой – нет, – твёрдо ответил Марк. – Если всё правда, мы уже, считай, мертвы. Но Россия, – и тут голос его неожиданно задрожал, – успеет. Россия вновь каким-нибудь невероятным, волшебным способом сумеет спастись и снова поднимется из руин, ей это не внове, ты же знаешь, – он помолчал. – А впрочем, никакого волшебства. Я информирован о наших системах противоракетной обороны в объёме, достаточном для того, чтобы быть почти уверенным – они справится с проблемой.

В этом момент задняя машина явно начала притормаживать, её фары отдалились и как бы потупились, затем впереди высветился подземный перекрёсток, который женина команда пролетела на полной скорости прямо, и Женя, оглянувшись, увидела, что второй автомобиль резко вывернул налево, и до неё донёсся визг колёс за мгновение до того, как его фары погрузились в боковой тоннель, словно в омут.

– А ответный удар?

– Ты знаешь, похоже, нет, – и Женя вновь представила, как недоумённо пожал её собеседник плечами, – к такой информации я доступа не имею, но я просто кожей чувствую, что российские ракеты мирно спят в своих шахтах.

Женя напряжённо размышляла. Маник-Пенник, конечно, не Бог, но чутьё у него абсолютное, выработанное гораздо бОльшим, чем у неё, стажем оперативной и агентурной работы – факт, который ни один грамотный агент ни в коем случае не будет сбрасывать со счетов. А ведь и она испытывала смутное ощущение, что её страна и не подумала поднимать в воздух ядерные ракеты. А это значит, что и на её Россию никто ракеты не посылал, иначе бы ответный термоядерный удар был нанесён легко, быстро, решительно, естественно и просто, без малейшей заминки и малейших сомнений, и российские ракеты вылетели бы на цели значительно раньше, чем те ракеты долетели бы до нас. А что это, в свою очередь значит, просто невозможно понять. То есть, товарищ генерал, какая-нибудь долбаная Америка запросто залезла в наши совершенно секретные файлы без всяких сопутствующих военных действий, при этом реально рискуя без всякой для себя выгоды получить от России по шее на глазах у всего изумлённого человечества. Каккккая-то… чушь! Разве что… в Базе есть что-то необыкновенно для них важное, настолько важное, что ЭТО попросту перевешивало небольшой пиздюль в виде ноты протеста, международного скандала, разрыва дипломатических отношений, начала новой холодной войны и появления на директора ЦРУ и президента США лавины газетных карикатур. Кстати, а откуда, вообще, залезли в Базу?

– Мы за хакером? – тут же начала Женя прояснять этот интригующий момент.

– Ну! – в голосе Марика послышалась злая досада. – Этот выблядок тут расположился со всем уютом, того и гляди вылезет прямо на ядерную кнопку ногами через монитор.

Ага, значит, хакерок сидит в Москве. Так они что же, долбоёбы америкосские, эдаким небрежным жестом загулявшего барыги ещё и сдали нам ценнейшего суперагента, дорогостоящего специалиста по высоким технологиям, владеющего искусством электронного шпионажа на столь высоком профессиональном уровне, что весь соответствующий отдел её родной ФСБ, где тоже народец подобран по данной части весьма нехилый, уже почти четыре минуты никак не может его приструнить? Хммм, оно, конечно, в жизни бывает всякое, но, блин, НЕ ТАКОЕ. Этого просто не может быть, потому что… нуууу, просто потому, что этого не может быть никогда, уважаемый Антон Павлович, как бы Вы сейчас ни ворочались в гробу!

Слегка подскочив на небольшом подъёме, как на трамплине, «девятка» влетела в на миг ослепившее всех солнечное марево сияющего мирного июльского дня, пролетела сквозь обычный с виду заводской двор с деловито снующими вдоль и поперёк работягами в спецовках с разнообразными предметами и инструментами в руках и на загривках, старательно делающими вид, что всё идёт как обычно, то есть ничего не происходит необычного и никакая сумасшедшая тачка не несётся к воротам через весь двор.

Коротко вякнула заводская сигнализация и ворота вмиг распахнулись во всю ширь буквально за секунду до того момента, когда с рёвом мчавшаяся «девятка» должна была влететь обшарпанным носом прямо в них, машина выскочила на тихую тенистую улочку, пронеслась по ней до конца, и, вылетая на оживлённую улицу, с визгом покрышек под возмущённый многоголосый вой чужих клаксонов мгновенно, прямо на месте, развернулась на 90 градусов – довольно банальный приём из арсенала автогонщиков, когда, выворачивая руль, резко бьёшь по ножному тормозу и одновременно вырываешь вверх ручник, таким образом блокируя все четыре колеса – и тут же её покрышки завизжали снова, когда водитель, мгновенными синхронными движениями отпустив тормоз, сбросив ручник, придавив педаль сцепления и с треском воткнув первую передачу, снова ударил по газам.

– Брать живым? – просто для порядку уточнила Женя совершенно очевидную для всех на свете вещь.

– Абсолютно! – ничуть не греша против истины и логики, подтвердил майор. – Конечно, если он слил Базу на свой спутник, уже ничего не исправишь, но всё равно: надо бы, Женя, с ним потолковать. По душам, обстоятельно и нежно. Так что ты там с ним поаккуратнее, как с хрустальной вазой, сдувай с него пылинки и попутно корми аспирином, чтобы он, не дай Бог, не простудился от твоего дутья.

– С засветкой? – это был уже вопрос не для порядку, Жене действительно хотелось знать, может ли она все возможные незапланированные препятствия в виде домоуправа, участкового и некстати вызванных бдительными соседями омоновцев распугать волшебным словом «ФСБ».

Маник-Пенник словно прочитал её разгильдяйские девичьи фантазии.

– С местной мусоркой мы связались, если с объекта пойдут звонки граждан, то и ОМОН, и группа захвата во весь дух останутся сидеть на месте. Так что, поскольку для скорейшего выполнения задачи вам предоставлено право засветиться и ссылаться на Контору, на вас восьмерых как единственных представителей на данной площадке российских правоохранительных структур возлагается ещё и обязанность по обеспечению в районе надлежащего правопорядка, то есть если в процессе операции обнаружатся распитие спиртных напитков в общественном месте, какое-нибудь хулиганство, воровство, бандитизм или перестрелки криминальных группировок, кому-то одному придётся остаться и всех арестовать, при этом всё же, желательно, выдавая себя за какого-нибудь суперагента опорного пункта охраны правопопрядка. Ксивы и волыны никто не забыл?

– Ты по-прежнему находишь себя остроумным? Должна сообщить, что это самое роковое заблуждение в твоей жизни, – проворчала Женя и отключилась. Всё, что хотела, она узнала, а им было уже недалеко, так что, как сказал бы старшина Васков, требовалось подготовиться. Хотя бы морально.

«Девятка» уже промчалась по оживлённой улице до конца и, как и в прошлый раз, с визгом покрышек вылетела на проспект, развернувшись почти на месте под прямым углом. Водила напряжённо горбился за рулём, и Женя видела в зеркальце заднего обзора, как юркими чёрными мышатами бегают его глаза меж прищуренных век, вылавливая свободную щёлку меж заполонивших улицы города в этот послеполуденный час машин, вот он рывком бросил тачку вправо, подрезав какого-то чайника, плетущегося сразу по двум полосам, стремительно обошёл по правому краю машину, загораживавшую ему проезд, без малейшей заминки выскочил теперь влево, обходя следующую, тут выросли впереди сразу несколько хвостов пробки у светофора, он снова метнулся вправо, мгновенно пересёк по диагонали всю многополосную проезжую часть, пролетая просветы между автомобилями один за другим и, слегка притормозив, чтобы не врезаться колесом в правый бордюр, мягко поплыл к нему впритык, легко протискиваясь в невесть откуда взявшуюся узенькую щель между бордюром и намертво застрявшими в пробке автомобилями слева.

«Молодец, – искренне подумала Женя. – Вот так-то, господин Расуль Ягудин, мы у нас в Москве тоже не лыком шиты, не ты один такой умный», вспоминая снисходительные разглагольствования Расуля в свой прошлый приезд в Уфу, когда они весело носились по городу на его обшарпанной тоже «девятке» с новеньким усиленным движком и наклейками «Пресса» спереди и сзади – «Не хер лезть на левую сторону, – важно объяснял Расуль, точно так же, как и они сейчас, протискиваясь вдоль бордюра с правой стороны, – все же туда лезут, все же, бля, крутые, все хотят топить по скоростной полосе. А какая, на хер, может быть скорость в городе, полузадушенном пробками и жарой, всё равно застрянешь. А с правой стороны всегда найдётся щёль».

Тут водила дополз до светофора как раз в тот момент, когда зажегся красно-жёлтый – ещё один фокус, который на памяти Жени до сих пор удавался только Расулю Ягудину – и сразу же рванул машину вперёд, мгновенно оставив далеко позади всех, кто только что перегораживал ему дорогу, каковой приятный вояж помог не особенно сильно, так как он мигом домчался до переднего потока, где тоже не особенно можно было разгуляться, однако водитель нырнул влево, обходя одного, снова влево, обошёл другого, снова обгон, теперь – обратно вправо, выигрывая секунду за секундой, тут выросла перед ним необъятная задница дальнобойной фуры, водила дёрнулся в одну сторону, наткнулся там на сплошной ряд машин, дёрнулся в другую, рёвом клаксона заставил притормозить явно никуда не спешащую «пятнашку», вылетел перед ней на параллельную с фурой полосу, вдавил педаль так, что машины прыгнула вперёд, в надежде успеть обогнать фуру и снова нырнуть в просвет перед ней прежде чем они достигнут хвостов вырастающей впереди следующей пробки, понял, что не успевает, и тогда очень мягко и плавно ввёл тачку по косой линии прямо под фуру.

«Девятка» небрежно выехала из-под махины автовагона с противоположной стороны с таким видом, как будто только этим и занималась всю свою сознательную жизнь и не видит в этом ничего из ряда вон выходящего и каким-либо образом подвергающего сомнению её репутацию приличной девушки, что совершенно не умалило сенсационности её внезапного появления на полосе – коротко взвизгнули тормоза резко остановившейся машины, которому «девятка» подрезала дорогу, Женя мельком глянула на вытаращенные глаза, уставленные на них со всех сторон сквозь стёкла и открытые окна тачек, и тут же её вдавило в спинку сиденья – водитель, завидев впереди ещё одну щёлку, рванулся туда. Он вылез в крайнюю левую полосу, мельком глянул вперёд на стремительно приближающуюся абсолютно глухую и безнадёжную пробку, взял чуть вбок, вплотную прижавшись к соседу справа, чтобы обеспечить себе достаточное пространство для манёвра, и из этого положения резко свернул в появившийся меж высокими бордюрами пешеходный переход и выехал через него на полосы встречного движения.

На полосах встречного движения пробок почему-то не было.

– Ну, вот и ладушки, – охарактеризовал водила данное противоестественное явление вслух и ринулся в идущий навстречу поток машин. Он нёсся по «встречке», легко уворачиваясь от с негодованием воющих автомобилей, секунд сорок пять, за это время успев покрыть расстояние, которое даже Жене показалось экстремальным, и затем опять ринулся через все полосы наискосок, на сей раз без всяких затей попросту перерезав пути всем на свете – затормозить успевают и ладно, и юрко нырнул во дворы, исчезнув с обалдевшего проспекта, словно мимолётная галлюцинация.

«Девятка» шустро проскочила двор, вновь выскочила на небольшую оживлённую улочку, опять метнулась вправо и перед самым хвостом небольшой, машин на пятьдесят, пробки выскочила влево на трамвайные пути, поднимая за собой клубы пыли, понеслась вслед уходящему к светофору трамваю, вылетела на сверкающие рельсы встречной трамвайной полосы и, обогнав трамвай, нырнула перед ним обратно вправо перед самым носом яростно затрезвонившего трамвая, идущего в противоположном направлении, и опять поспела к перекрёстку как раз к тому моменту, когда зажёгся красно-жёлтый, по дуге с рёвом двигателя завернула направо перед самыми удивлёнными мордами терпеливо ожидающих зелёного сигнала светофора автомобилей и, промчавшись метров двести, юркнула влево, в нарисовавшуюся там арку, пересекла один двор, пересекла второй, а в третьем уже неторопливо поплыла, удовлетворённо урча мотором среди цветочных клумб и рослых деревьев, дающих уютную прохладную тень.

– Четырнадцать минут восемнадцать секунд, – подвёл итог уличным гонкам водила, даже не взглянув на часы и явно, как и Женя, ориентируясь по внутреннему хронометру, живущему и пульсирующему в каждом из них, словно сердце.

Женя уловила с противоположного конца двора насторожившее её движение, пригляделась. Вторая «девятка», проследовавшая к цели по другому маршруту, въехала оттуда во двор, приостановилась с застенчивым видом, как будто случайно попала не туда, и, мягко сдав задним ходом, исчезла из виду.

– Попали в пробку, – равнодушно прокомментировал её запоздалое появление водила.

– Подождут за домом для прикрытия и резерва, – зачем-то объяснила Женя очевидные вещи, и без того было ясно, что команда, прибывшая позднее, именно этим и должна заниматься без всяких промежуточных вариантов.

Их тачка всё больше сбавляла ход, уже совершенно бесшумно скользя по тенистому двору.

– Третий подъезд, – напомнил оперативник на переднем сиденье.

– Уже, – согласился водитель, начиная притираться к бордюру.

– Кодовый замок, – констатировал сосед Жени, внимательно вглядываясь через боковое левое стекло.

– Взрываем? – уточнил пассажир спереди.

И все трое выжидательно замолчали, не глядя на Женю.

– Долго и шумно, – решила та и, наклонившись, тоже глянула через левое стекло. Затем перевела взгляд вверх и приказала: – Вон, на втором этаже. Балкон и открытая дверь с развевающейся тюлью, – и, мгновение подумав и покусав упругую нижнюю губу, отдала последнее распоряжение:

– Контору светим только перед ментами. Перед простыми гражданами сами шарим под ментов.

Больше никто ничего не сказал и ни о чём не спросил. Приказ прозвучал, и тачка мягко притормозила у бордюра, словно поставив в обмене мнениями точку.

 

Они выскочили из машины все одновременно с четырёх сторон и так и оставили её с распахнутыми дверцами – хрен с ней, сейчас главное – скорость, внутри же лайбы ничего ценного нет, а угнать её не сможет и лучший угонщик мира, в чём Женя, прекрасно зная о нескольких хитрых приспособлениях под капотом, не сомневалась, да и, кстати, оперативные рекомендации советовали оставлять машину именно так: то ли, чтобы в случае необходимости можно было столь же быстро запрыгнуть в неё обратно, то ли, Женя больше склонялась к последнему варианту, из психологии: тут вариантов куча – и то, что раз машина открыта, хозяин, значит, неподалёку, и то, что, возможно, хозяин очень крутой, раз так запросто бросает на дороге незапертую машину, с таким лучше не связываться, выйдет себе дороже, и, конечно, то, что, похоже, просто от балды сюда завернули какие-то пьянчуги, у которых никаких срочных дел во дворе нет, а значит, никто не обратит особого внимания, в общем, Женя никогда не вникала, но и никогда не сомневалась, что раз уж рекомендации именно таковы, то именно так и следует поступать, над данными рекомендациями долго и скрупулёзно ломали головы далеко не худшие в этом лучшем из миров умы.

Сосед Жени с заднего сиденья достиг цели первым, он метнулся чуть вбок, подпрыгнул и с виду совсем легко коснулся носочком скамеечной спинки перед подъездом, однако этого прикосновения ему хватило, чтобы птицей взлететь вверх, поворачиваясь в воздухе лицом к торцовой части указанного балкона, он ухватился за его нижний край, выполнил быстрый мах ногами вперёд что твоя обезьяна, качнулся назад, придавая телу ускорение, тут же, разжав пальцы, сделал в воздухе обратное сальто и совершенно бесшумно приземлился на балконе таким образом, чтобы открытая балконная дверь была перед ним и находилась перпендикулярно по отношению к нему, как и всё окно, чтобы, стоя к нему боком, таким образом представлять из себя менее широкую мишень, чем если бы он оказался к окну анфас.

Он пригнулся и ворвался через дверь внутрь и было слышно, как он там приглушённо закричал:

– Спокойно! Милиция! Мы здесь пройдём! – при этом, вне всяких сомнений, потрясая убедительно выглядящей корочкой красного цвета и золотым тиснением «МВД» прямо под двуглавым орлом, соратники же тем временем, не утруждая себя поисками новых форм и методов проникновения в дом, один за другим в точности повторяли его кульбит и, залетев на балкон, исчезали за тюлевой занавеской.

Женя, как и полагается отцу-командиру, ворвалась в квартиру последней, мельком глянула на испуганные лица тёплой молодёжной компании, состоящей из, в основном, совершенно обнаженных и нескольких обнажённых лишь в нижней части особей обоего пола, жмущихся по углом и разворошённым постелям, и, не тратя времени на такие явно не нужные здесь формальности, как извинения и объяснения, пронеслась сквозь квартиру к входной двери вслед за ускользающей спиной бегущего впереди водителя.

Они беззвучно, как тени, взлетели вверх на несколько лестничных пролётов мягкими кошачьими прыжками через несколько ступенек, трое остановились, прижимаясь к стене у поворота на пятый этаж, каждый уже держа поднятый дулом вверх пистолет и ожидая одного, мчавшегося первым и только что на мгновение исчезнувшего за углом, вот он выскочил обратно и тоже прижался к стене на специально оставленном для него свободном кусочке места у самого угла.

Грохот близкого взрыва гулко ударил Женю в барабанные перепонки, слышно было, как взвизгнула об стену сорванная с петель стальная дверь, из узкого коридора ударил в подъезд сноп дыма, пыли и штукатурки, с громом рухнуло что-то на пол в глубине квартиры, куда они так стремились, и четвёро атакующих, продолжая твёрдо удерживать порядок движения, один за другим метнулись сквозь дымовую завесу внутрь.

Женя проскочила задымлённый участок боком вдоль стены, уже слыша, как бешено заорали в авангарде:

– Лежать!!! ФСБ!!!

Что-то вновь с треском упало, раздался короткий, словно заячий, вскрик, снова звук падения, мгновенная возня, и к тому моменту, когда она очутилась в комнате и тенью проскользнула вдоль стены чуть правее, готовая стрелять во всё, что будет несанкционированно шевелиться, неприятно пахнуть или просто ей не понравится по какой-либо другой причине, всё было кончено.

 

Долговязый худой парень с тёмными длинными патлами лежал, как и положено, мордой вниз со скованными за спиной руками и широко раздвинутыми ногами, которые раздвинул явно не по своей воле и охоте, морда его упиралась в пол и от этого нос был сплюснутым – тоже правильно, вероятно, он уже пытался повернуть лицо в сторону, чтобы лечь поудобнее и уже успел в этой связи слегка получить по сопатке, так что попыток повторить свой подвиг верчения головой без высокой на то санкции больше предпринимать не будет.

Женя быстро оценил диспозицию. Впрочем, квартирка небольшая, однокомнатная, так что особого хитромудрия в плане расположения по ней боевых единиц не требовалось: один из них только что, едва только она скользнула внутрь, вернулся к входной двери, где, несомненно, затаился в тенёчке, видя и слыша всё и не видимый, не слышимый ни для кого, второй явно занял пост возле окна на кухне, а третий вот он, с неподвижностью, которой позавидовала бы и целая рота Каменных Гостей, тёмной громадой стоит в уголке у окна, ожидая дальнейших приказаний и распоряжений, а пока между делом не спуская с поверженного противника немигающих глаз, при этом, как Женя совершенно точно знала, ни на миг не упуская из виду происходящее на улице, за никогда в жизни не мытым окном.

Женя мельком глянула на включённый компьютер и внимательным взглядом, ничего не упуская, проскользила по комнате. Так, ничего похожего на спутниковый цифровой передатчик не наблюдается, а значит, если шёл слив Базы на чужой спутник, сейчас он прекращён – что ж, дальше можно действовать без суеты.

Женя прикинула тактику дальнейших действий. Нормально, для контроля за небольшой квартиркой хватает своих сил, вражеского передатчика, с которым потребовалась бы экстренная работа, нет в наличии, тем лучше, значит, резервную команду, сейчас скучающую в своей тачке неподалёку, подтягивать не придётся, осталось лишь провести не очень для неё приятную, но совершенно необходимую, как поход к зубному врачу, процедуру допроса, каковые Женя проводила всегда добросовестно, как всё, что делала в своей жизни, чётко, строго пошагово, в полном соответствии с той или иной схемой, отработанной психологами Конторы, ни в коем случае не допуская в этом ответственном деле ни малейшей отсебятины, которая была ей и ни к чему, поскольку никакого удовольствия от процесса ломания человека через колено она никогда не испытывала и, как иногда думала, возможно, именно поэтому добивалась на допросах таких блестящих результатов.

– Сортир? – для порядку поинтересовалась она у стоящего в отдалении сподвижника тусклым голосом.

– Обижаете, госпожа начальник, – с громадным уважением, но при этом приятно осклабившись и совершенно пошлым образом, как приблатнённый пацан, растягивая гласные и так называемые звонкие согласные фонемы, заверил её собрат по оружию, небрежно этим самым оружием поигрывая в руке. – Полностью готов к употреблению: посторонних личностей не обнаружено, колющих, режущих и стреляющих предметов тоже, унитаз вполне объёмен, так что нашего процессуального противника, – тут он обвиняюще слегка пнул лежащего парня в бок, – есть возможность утрамбовать туда сразу и целиком, чтоб не мучился.

– Ванная комната? – официальным тоном задала Женя следующий вопрос, тем временем прокачивая про себя стандартные схемы первичных допросов в русле привязки к конкретной личности.

Боевой соратник гадко осклабился, что было перебором, поскольку уткнутый мордой в пол объект всё равно не видел его лица, хотя – как знать, господа, инструкции вообще-то полагается выполнять от сих до сих – строго, чётко и в полном соответствии, вне зависимости от того, играет ли это в данный момент какую-либо роль.

– А у него тут два в одном, госпожа начальник, и сортир и ванная, всё по военно-полевой науке: можно и посрать и сдрочить, и подмыться, не сходя с места в полном соответствии с предварительным планом рекогносцировки.

Женя поняла. Всё верно, компаньон согласно стандартной инструкции по первичному допросу задержанного уже начал играть расписанную на него роль ретивого заплечных дел мастера – роль простенькая, но выглядящая весьма убедительно после всех этих перестроечных воплей о пыточных казематах в КГБ, грешно не воспользоваться, пусть от недоумков-перестроечников будет хоть такая польза, как шерсти клок. А значит, и ей пора работать – первичный допрос должен производиться прямо на месте, пока задержанный не очухался от шока и не пришёл в себя настолько, чтобы зловредно начать вспоминать о всяких глупостях в виде прав человека и адвокатов, а в практике Жени случались кадры, которые, однажды вступив на путь решительного сопротивления, в дальнейшем проявляли в этом деле недюжинное упорство

– Благодарю за службу, – с совершенно естественными интонациями, как будто они там у себя в ФСБ разговаривают только так, словно на плацу, оценила она краткий доклад подчинённого.

– Служу России!!! – вытянувшись во фрунт и восторженно вытаращив глаза (что было тоже, в принципе, перебором, но как уже упоминалось – инструкция есть инструкция!), с фельдфебельской рьяностью гаркнул компаньон.

Ну что ж, ориентировочная личная психологическая карта объекта, за которым Женя в процессе диалога с подчинённым наблюдала хоть и искоса, но очень внимательно, в целом определена, подходящая применительно к данной психологической карте стандартная схема допроса избрана, начнём, пожалуй.

Женя ещё раз скользнула взглядом по молодому человеку – всё правильно, шарит под шизанутый молодняк в дурацком балахоне с дурацкими рисунками и прибамбасами от heavy metal, значит допрашивать будем вооот таким вот образом – сейчас мы выясним, что это за иностранный суперагент такой, которому раздолбаи из аналитического отдела конкурирующей, как сказал бы незабвенной памяти Остап Ибрагимович Бендер, фирмы подобрали столь странный имидж, привлекающий на улице внимание всех: от ментов до скинхэдов.

Если ты действительно шпион, мальчик, то вот на эту схему допроса будешь реагировать вот так, а если ты оказался здесь случайно после того, как настоящий шпион по примеру мавра Отелло сделал дело и смог уйти, то, хочешь не хочешь, будешь реагировать вот эдак…

Женя быстро окинула взглядом свое отражение в застеклённой дверце мебельного гарнитура, оценивая, соответствует ли её внешность вкупе с прикидом избранному образу красивой и безжалостной стервы-садистки: нормально – стройная и хрупкая невысокая девушка с чистым и невинным, совершенно ангельским лицом, большими лучистыми тёмно-синими глазами и белокурыми волосами – добрая принцесса из сказки, мля, эдакая современная принцесса – в обтягивающих голубых джинсах и лёгкой куртке прямо на майку, не закрывающую плоский живот с нежной бархатистой кожей и брошкой в пупке – идеальный современный образ прекрасной незнакомки, от которой получить пинка по скуле и особенно по яйцам, лёжа распяленным, окованным и мордой в пол, особенно обидно.

Женя некоторое время размышляла, не ударить ли его ногой по рылу прямо сейчас – для разминки и, главное, для того, чтобы повергнуть объёкт в нешуточный шок, в состоянии которого он может начать более активно сотрудничать со следствием, но затем решила, как истая гурманка, наиболее острые и горячие блюда оставить на потом. Так что пока она ограничилась тем, что, небрежно удерживая пистолет в опущенной руке, опёрлась подошвой левой кроссовки на ухо поверженному оппоненту и не спеша нажала, поворачивая его голову лицом сюда, а затылком соответственно – отсюда.

Да, именно так по схеме следовало начинать допрос этого «металлиста», а вот будь он рафинированным интеллигентом, всё пришлось бы делать по-другому: храня ледяное молчание, не отвечая ни на какие возмущённые вопли и вопросы, вывезти его прямо упакованным в наручники в Контору, подержать как можно дольше в пользующихся жуткой славой кэгэбэшных казематах и вытаскивать на допрос уже переодевшись в чёрный строгий костюм (в некоторых вариациях – на полностью голое тело, хотя объекты, шизоидные настолько, чтобы потребовался бы в прикиде данный нюанс, лично Жене, Бог миловал, ни разу не попадались), вызывающий по замыслу ребят из аналитического отдела подсознательные ассоциации с формой эсэсовок, и начать с чашкой кофе руках изысканный интеллектуальный разговор о высоких материях, периодически упоминая гнусных, тоталитарно ориентированных предков арестованного, глубоко враждебных идеалам истинной демократии и несомненно принимавших участие в разоблачительных кампаниях против Вавилова и вавиловщины...

Приплюснутый об пол нос распрямился, вывернувшись из своего тесного плена, так резко и задорно, что Жене показалось, будто она даже расслышала чмокающий резиновый звук. Пациент шмыгнул освобождённым носом, и его испуганные тёмные глазки старательно скосились вверх, пытаясь рассмотреть её лицо в вышине.

Чуть сдвинув набок нежный подбородок и недовольно поджав точёные упругие губы, Женя мрачно рассматривала допрашиваемого гражданина под своей кроссовкой. Какое-то смутное ощущение неправильности происходящего на миг возникло в её душе, но Женя тут же его прогнала, решив над всеми сомнениями и непонятками поломать голову после. Пока что она хранила угрожающее молчание, продолжая стоять с водружённой на вражескую голову ногой. Так продолжалось довольно долго – ей хотелось выжать из первого контакта с объектом максимум возможного в полном соответствии с рекомендациями из какого-то старого кино: «Держите паузу, держите! Чем больше артист, тем больше у него пауза!»

Наконец объект часто и хрипло задышал и, разинув рот, начал:

– Ах… ав… ва…ва…в…ва…

– Тсссс! – приложила Женя к своим губам пальчик и будто случайно передвинулась так, что ствол её пистолета оказался направленным прямо собеседнику в висок. – Начиная с этого мгновения, малыш, – неторопливо сообщила она низким грудным голосом с сексуальными придыханиями, – ты больше никогда-никогда, до конца своей, вероятнее всего, очччень короткой жизни не будешь проявлять никакой инициативы ни в чём, включая открывание рта и посещение уборной. Или, выражаясь на более доступном тебе диалекте, отворишь ебло, когда я тебе это велю, понял? – не дожидаясь ответа, она подвигала подошвой по длинным волосам над ухом, стирая с неё грязь, затем, поменяв ногу, точно так же обтёрла подошву второй кроссовки и остановилась, опираясь на взлохмаченную голову теперь уже другой ногой.

Объект внизу застыл, не шевелясь и даже не дыша, и лишь часто моргал веками, как будто у него был нервный тик.

– Вот и умничка, – одобрила Женя и, наконец, сняла ногу с чужой головы, устав стоять, как аист.

Она шагнула назад, к креслу, возле которого ребята, разумеется, объект и определили также в соответствии с правилами, чтобы допрашивающему лицу не пришлось, теряя лицо и нарушая имидж, мельтешить по комнате в поисках сиденья и отходить от допрашиваемого лица слишком далеко, и присела, не сводя с объекта пристального взгляда.

Теперь, когда она сидела, пацану наконец-то удалось увидеть её целиком, и от зрелища этого прекрасного, как у сказочной принцессы, лица с неподвижными, равнодушно-безжалостными, как у гремучей змеи, тёмно-синими глазами он побелел ещё больше, хотя мгновение назад это казалось невозможным. Он оцепенело, как загипнотизированный кролик, начал приподнимать голову, боясь вновь упустить Женю из поля зрения, и тут же пришёл в движение боевой соратник в углу.

– Лежать!!! – громоподобно рявкнул он и, шагнув из своего уютного гнездышка, чувствительно пнул пацана по бедру. Пацан взвизгнул, дёрнулся и снова пришёл в состояние неподвижности.

– Ну что же ты, малыш, – на сей раз мягким увещевающим тоном сказала Женя. – У нас в ФСБ приказы по два раза не повторяют. Учти, ещё разок дёрнешься, будет по-настоящему больно, – последние два слова прозвучали слегка невнятно, потому что Женя уже сунула сигарету в рот.

Она щелкнула зажигалкой и с удовольствием вдохнула в лёгкие синий ароматный дым.

– Ну, давай, рассказывай, – разрешила она и помахала рукой с сигаретой перед своим лицом, разгоняя сизые клубы.

– А-а-а? – испуганно переспросил юноша, трясясь словно в падучей.

Женя на мгновение перестала курить, сделала удивлённое лицо и строго посмотрела на него сверху вниз.

– Всё рассказывай, – подсказала она.

Пацан обрадованно закивал головой, как китайский болванчик.

– Да, да, да, – зачастил он, – я…я…я… всё ра…ра…ра…скажу.

– Ну, всё, пожалуй, пока не надо, это я погорячилась – рассудительно поправила его Женя. – Например, биографию можно рассказать потом, в тюрьме.

Лицо парня окончательно застыло и глаза стали стекленеть.

«Спёкся», – холодно констатировала Женя и подсказала:

– А пока расскажи нам, на какую из вражеских разведок ты работаешь, когда тебя завербовали, на чём подловили и… – тут Женя с трудом сдержала усмешку, вспомнив старый фильм, в котором поэт читал стихотворение о бериевских героях, где были слова: «– Вы за сколько Родину продали?», и закончила: – И, главное, за сколько ты продал свою Родину Россию.

На лице парня, от неожиданности даже забывшего про страх, отразилось настолько неподдельное изумление, что Женя вновь с неудовольствием ощутила чувство какой-то неправильности происходящего – неправильности, по поводу возможности которой в схеме допроса не было никаких рекомендаций и тем паче инструкций.

– А? – с вытаращенными глазами переспросил тот.

Перед Женей встала сложная дилемма. Манера объекта переспрашивать по два раза, отвечать вопросом на вопрос и, по некоторым формальным признакам, «включать дурочку», вообще-то, требовала незамедлительного наказания в виде удара носком кроссовки в нос, филигранно рассчитанного таким образом, чтобы нос сломать, но объект не вырубить – а то возись потом с приведением его в чувство. Но ощущение того, что в допросе произошёл сбой и процесс буквально повис на краю бездны импровизаций, бестолковых, ничего не дающих вопросов, ответов, уточнений, реплик, контрреплик и так далее и тому подобное, в ней усилилось и окрепло, а как подсказывали ей опыт и чутьё, сейчас ни в коем случае нельзя было гнать лошадей.

Сомнительность ситуации оказалась неожиданно серьёзной, и даже, к искреннему удивлению Жени, появилась реальная опасность того, что этот с виду совершенно бескостный пацан от чувства невинной оскорблённости и злобы может «затихариться» так, что придётся ломать его уже капитально, с применением методов психологической обработки и психотропных средств, а времени, хотя и вражеские ракеты, судя по часам, не прилетели, у Конторы, похоже, нет. А она тут и так уже потеряла несколько секунд на последний обмен репликами.

Прокололась, Женя, – подумала она, – задала не тот вопрос, он от неожиданности даже оправился от первоначального шока и начал шевелить мозгой, стареешь, подруга, пенсия по тебе плачет в твои двадцать пять неполных лет.

– Будем валять дурочку? – нежно поинтересовалась девушка.

– Да я действительно ничего не понимаю, – забухтел объект, даже перестав трястись и заикаться, но поднять голову тем не менее не осмелившись. Он помолчал и, сморщив лицо выражением обалделости, добавил: – «Вражеские разведки», «продали Родину», рассказать кому, не поверят, запишут в шизики с бредом величия и будут опасаться, – он вдруг усмехнулся, – мне, конечно, лестно, но… – он даже покачал патлатой головой, насколько это было возможно проделать, не отрывая её от пола.

– Что тебе лестно? – грозно повысила голос Женя и придала мрачное выражение лицу, с ужасом поняв, что уже банально тянет время, пытаясь определить новую линию допроса. – Что тебе лестно, сучонок?

Пацан не испугался.

– Не называйте меня сучонком, пожалуйста, – вежливо попросил он и объяснил: – Лестно, что Вы меня считаете настолько незаурядной личностью. «Вражеские разведки», «продали Родину», это ж додуматься надо было, я Вам, что, депутат Государственной Думы?

От неожиданности Женя едва не засмеялась вслух. Похоже, пацан, сам того не зная, полностью разделял её отношение к этим недоумкам, и к тому же она очень кстати вспомнила, что благодаря этому юноше, орущих, трясущихся и мочащихся под себя депутатов Думы несколько минут назад, убедив в немедленной и неминуемой ядерной бомбардировке, всем скопом запихали в скоростные лифты и отправили восвояси в чрево земли, где, как надеялась Женя, упомянутые недоумки протрясутся от ужаса как можно дольше – пусть страна немножко от них отдохнёт, оно, конечно, из-за всей этой истории ещё и Контора пришла в состояние крайнего возбуждения, но это ничего, Контора потерпит, она и не такое может вытерпеть, а лично Женя ради почти оргазмического удовольствия, которое доставляла ей мысль о депутатах под землёй, действительно и охотно потерпела бы и не такое. Она почувствовала к объекту глубокую бескорыстную симпатию.

Женя облизнулась и затушила сигарету о подлокотник кресла, хотя до этого планировала затушить его о грязные джинсы объекта прямо в области заднего прохода или поглубже – в области мошонки.

– Хорошо, я не буду называть тебя сучонком, сучонок, – покладисто согласилась она. – Более того, должна признаться, я очень рада, что ты не продал Родину, а остаешься преданным гражданином своей страны. Но для тебя от моей радости проку никакого, на пожизненное-то строгого режима ты всё равно сядешь.

Юноша вновь напрягся, и тень сомнения и вернувшегося беспокойства вернулась на его лицо.

Ага, – весело подумала Женя, – вот так: ты по-умному и спокойно, и мы по-умному и спокойно, молодец, Женя, молодец, старуха, рано тебе на пенсию, ещё покувыркаемся, ещё пошумим. Она была довольна – новую линию допроса удалось активировать в исторически сжатые сроки.

– Вы, кстати, забыли представиться, – сказал объект, теперь уже сам явно стараясь протянуть время, и нервно усмехнулся, – впрочем, постучаться Вы тоже забыли.

– Меня зовут Женя, – нетерпеливо ответила она, – Женя Бондарева, с ударением на «о». А к тому, что к тебе теперь заходят без стука и орднунга, привыкай, на тюрьме и на зоне никто не стучится, прежде чем войти.

Объект помолчал, мрачно глядя в пол прямо перед собой.

– С чего бы это меня посадят? – наконец, неуверенно вопросил он, кусая губы и бегая глазами.

– Теперь ты забыл представиться, – вновь похолодевшим голосом напомнила ему Женя.

– Сергей Петрович, – неохотно признался тот, – Прибельский.

Женя не спеша достала блокнот и ручку и с преувеличенной аккуратностью записала первое признание, хотя оно и было её ни к чему, наверняка в Конторе об этом умнике уже знали всё, включая день первой мастурбации. Пацан сумрачно наблюдал за её упражнениями в письме.

– Так с чего бы это меня посадят, опять, что ли, незаконные репрессии и преследование инакомыслящих? – сделал он слабую попытку перехватить военную инициативу.

– Уй, – поморщилась Женя, – не примеряй на себя лавры товарища Блюхера, малыш: единственное, что между вами общего, так это то, что ты, как и он, получишь на всю катушку за дело, а не в связи с репрессиями.

От неожиданности мальчик выпучил глаза. (Ага, опять удовлетворённо подумала Женя, так у кого инициатива, малыш?).

– А разве Блюхер был репрессирован за дело? – даже забыв о том, что лежит в позе, не особенно подходящей для интеллектуальных дискуссий, неуверенно вопросил он и сделал возмущённое выражение лица.

– А как тебе, например, вот такая цитата, – усмехнулась Женя, – «При наличии достаточного количества обмундирования на складах солдаты ушли в бой босыми». Или вот ещё: «При наличии нормально работающей телефонной связи командующий армией не мог дозвониться до Блюхера на протяжении трёх суток», я, может, и не дословно цитирую, но, можешь не сомневаться, очень-очень близко к оригиналу, а оригинал, пардон, – не сегодняшние размышления от балды шизофреников на государственной зарплате, а самое настоящее официальное заключение специальной комиссии, созданной по приказу тогдашнего высшего советского руководства именно для осуществления расследования всех обстоятельств всей этой ныне широко известной заморочки.

Пацан устало закрыл глаза.

– Так за что меня сажать? – прямо так, с закрытыми глазами, снова спросил он и уже добровольно повернул голову в прежнюю позицию, так, что его нос опять расплющился о пол.

– А как же? – удивилась Женя – Незаконное проникновение в Базу данных Федеральной службы безопасности и несанкционированное изымание содержащейся там информации, – она пожала плечами. – Могу тебя просветить насчёт ещё кое-чего, раз уж нас с тобой такой затеялся интеллектуальный разговор: секретность государственной информации определяется грифами четырёх уровней, первый гриф «Для служебного пользования», к нему многие относятся несерьёзно, а это очень зря, загреметь по обвинению в государственном преступлении очень легко можно и за просто небрежное обращение с бумагами, имеющими такой гриф, второй гриф «Секретно», третий «Совершенно секретно», и четвёртый самый высокий «Особой важности», – она наклонилась вперёд и участливо сообщила: – Могу заверить, та информация, по которой ты в нашей Базе шарил, имеет уровень секретности более чем достаточный. Можешь даже не сомневаться, статью за это дело тебе подберут весьма весоменькую, так что с зоны вот сюда, к себе домой, ты уже не вернёшься. Сейчас мы тебя поднимем, выведем из подъезда в наручниках при всём честном народе, сунем в машину и увезём, и на этом всё, мальчик. Раз и навсегда.

Пацан молчал, уткнувшись носом в пол, и длинные волосы с обоих боков полностью скрывали его лицо и от Жени, и от неподвижно стоящего с другой стороны возле окна оперативника.

Мельком взглянув на напарника, Женя вдруг подумала, насколько уклончивая, незапоминающаяся внешность у её людей – пока на кого-либо из них смотришь, черты лица и общие признаки телосложения, вроде имеют вполне индивидуальные характеристики, а стоит отвести взгляд, и уже нет в памяти ничего, кроме бледных пятен лиц и смутного ощущения габаритов.

– А чистосердечное признание повлияет на мою участь? – неожиданно задал очередной вопрос объект.

– Могу тебя заверить, Сергей Петрович, – серьёзно подтвердила Женя, – искреннее раскаяние и, главное, искренняя готовность помочь следствию вкупе с горячим желанием в дальнейшем верой и правдой служить родному Отечеству могут дать тебе возможность не на словах, а на деле испытать на себе всё безграничное милосердие России.

«С вербовщиков стакан, – подумала она, – я тут делаю их работу».

Пацан молчал и продолжал неподвижно лежать, не издавая никаких звуков, даже звуков дыхания.

– Да ты встань, Сереж, – мягко предложила ему Женя. – Умаялся, поди, лежать-то, в одной и той же позе очень устаёшь, я знаю, мне ведь тоже так доводилось.

Сергей поднял голову и посмотрел на Женю с каким-то новым интересом. Затем он с трудом начал вставать, подтянув одну ногу к груди и упираясь в пол подбородком. Оперативник с демонстративным звонким звуком щелкнул предохранителем, вогнал в подмышечную кобуру пистолет, шагнул вперёд, осторожно помог ему подняться, и отведя к застеклённому шкафу напротив, усадил на заранее приготовленный там стул.

– Прикажете снять наручники? – уже менее театральным тоном задал он вопрос и подмигнул Жене.

– Пожалуй, да, – медленно согласилась Женя и тоже не спеша поставила оружие на предохранитель, и поместила его в кобуру. – Я уверена, что Сергей Петрович не злоупотребит нашим доверием и добрым к нему отношением.

Чуть слышно щёлкнули замочки, зазвенели освобождённые наручники, мужчина вновь бесшумно отошёл к окну и уже как будто полностью посвятил внимание происходящему за окном. Женя знала, что это не так, что в действительности оперативник, как раз наоборот, теперь отслеживает ситуацию в комнате ещё более внимательно и в любой момент готов к стремительному и страшному броску, но Серёге об этом знать было не нужно.

Юноша помолчал, устало растирая запястья.

– А тебе, правда, что ли, приходилось лежать лицом вниз со скованными руками и…? – он замялся.

– И с раздвинутыми ногами, – подтвердила Женя, – так положено, я не обиделась. Им, правда, от этого не легче.

Пацан со всё возрастающим любопытством глазел на неё.

– Тебя спасли?

Женя небрежно отмахнулась.

– Да нет, чего меня от шпаны-то спасать, чай, не маленькая, – секунду подумав, она решила, что эта совершенно правдивая история, действительно приключившаяся с ней в Казани, не содержит в себе никаких роковых тайн и при этом поможет ей установить с объектом доверительные отношения и даст положительный воспитательный эффект, во-первых, продемонстрировав непобедимость Конторы в её лице, во-вторых, настроив мальчика на героически-патриотический лад. – Тут ведь как было: подошла информация, что кто-то крутится возле ракетных баз в Татарии, ну меня и отправили, думали, может, конкуренты, – она на всякий случай пояснила: – ЦРУ там или ещё кто, а оказалось, это просто местные братки оборзели настолько, что надумали ракеты с ядерными боеголовками стырить и кому-нибудь продать. Ну, я уж из-за такой мелочи лишнего напрягаться не стала – всё равно же не по нашему ведомству, доклад в Службу отправила и засобиралась домой. А здесь в Москве, естественно, как и полагается, тему быстренько слили в МВД, а там, тоже естественно, среди мусоров-генералов оказался ссученный. Он меня и сдал. Братки-то на суперагента ФСБ, – скромно продолжила Женя, – пусть и девушку, вполне разумно в драку не полезли, своих блядей-официанток проконсультировали, те мне чего-то подмешали в графин. Прихожу в себя, ба, а я в наручниках, нежным личиком в пол и с раздвинутыми ногами. А передо мной какой-то хрен с булыжником на мизинце среди братков ваааажно так сидит и гонит: «Да ты, в натуре, знаешь, кто я?» – она не выдержала и засмеялась, и Сергей невольно улыбнулся в ответ. – В общем, пришлось встать и распинать им всем задницы, чтобы были погалантнее с дамой.

– С руками за спиной? – разинул рот благодарный слушатель.

– Ну, во-первых, я пинаюсь не руками, – степенно разъяснила она ему, удивленная такой наивностью, – а во-вторых, я, как встала, руки сразу вперёд переместила, это не сложно, хочешь, научу? – она поднялась, вытащила из чехла на поясе наручники, сковала ими себе запястья за спиной и лёгким прыжком перемахнула через них ногами так, что руки оказались спереди. – А потом уже в работе находишь секундочку и снимаешь их вообще, – она неуловимым движением крутанула кистями рук и показала парню запертые наручники, раскачивающиеся у неё на мизинце

Сергей с восхищением посмотрел на неё.

– Может, ты их ненароком поубивала? – выразил он свои чувства.

– Не знаю, – пожала Женя плечами, – мне не сообщали. Знаю только, что когда я уходила, они оставались лежать.

И это тоже была чистая правда – действительно, когда Женя после короткого рукопашного контакта, на прощание кого-то по-детски пнув в задницу и от души сплюнув на пол, вышла из гостиничного номера, никто из её собеседников не шевелился.

Наступило недолгое молчание.

– Я это для Макса, – неожиданно произнёс Сергей.

Женя промолчала и снова достала пачку сигарет.

– Будешь? – предложила она ему.

Юноша кивнул, Женя дала ему сигарету, поднесла огонёк зажигалки, прикурила сама, и они оба окутались дымом.

– Макс наширялся и в какую-то демонстрацию залез, – пояснил парень, пыхтя сигаретой. – Шёл-шёл, чего-то орал вместе со всеми, каким-то флажком размахивал… ну, в общем, повязали там всех сразу. Ночь на допросе прессовали, потом сказали «ай-ай-ай, нехорошо» и уже на крыльце дали пинка под зад. Так он перессался, пришёл и давай канючить: посмотри да посмотри, чего там в ФСБ про меня теперь написано. Я и посмотрел, самому интересно стало.

– Так-так, – осторожно протянула Женя, просто чтобы чего-нибудь сказать, и неожиданно опять почувствовала какое-то внутреннее неудобство. Она ещё не поняла, что её во всей этой простенькой истории обеспокоило, Сергей-то, вне всяких сомнений, говорил теперь чистую правду, но было в этой правде что-то жуткое – жуткое настолько, что мозг пока отказывался это воспринимать, просто затеплилось в её подсознании нечто, похожее на огонёк всеми давно забытого бикфордова шнура, и теперь огонёк шипел и змеился, прокладывая себе путь к её сознанию, заставляя напрягаться мышцы тела и морщиться от блуждающего саднящего ощущения где-то в глубине груди.

– А как же ты обошёл все уровни защиты? – Женя теперь опять тянула время, она как истая профессионалка, знала, что если попадаешь в непонятку, самое главное – не сбивать ритм происходящего в настоящее время события, в данном случае неспешного и спокойного разговора, и пока не уяснишь существо проблемы, продолжать действовать так, словно ничего не изменилось и чтобы никто, даже из соратников, не учуял тугой змеиный комок беспокойства, поселившийся в груди.

Именно так она сейчас и действовала: тянула время, чутко прислушиваясь к тому смутному, холодному и громадному ужасу, что грузно лёг на её сердце, как тротил, и теперь от органической влаги её тела медленно, но неотвратимо разбухал, расширялся, распирал его изнутри, грозя взорвать; к жгучему, обжигающему внутренности огоньку напряжения, который юрко, неумолимо и неостановимо приближался к этой мокрой глыбе, таящей в себе мощь чудовищного взрыва.

Парень в ответ на её вопрос неожиданно усмехнулся, усмешка содержала в себе массу оттенков: и удивление, и ехидную насмешку, и какую-то невыразимую надменность, густо замешанную на презрении, иронии, снисходительности и превосходстве.

– А разве там была какая-то защита, да ещё в несколько уровней? – с совершенно неподражаемыми интонациями, служившими немедленной и всеобъемлющей иллюстрацией к его усмешке, заинтересовался он. – Что-то я её не заметил. Что ж вы, фээсбэшники, меня о ней не предупредили, я бы хоть посмотрел, ознакомился, поизучал, просто из чистого любопытства.

– Не слабо, – оценила Женя, – ты у нас, похоже, хакер века. Где учился-то? – вопрос вообще-то имел некоторое значение: установить, в каком именно учебном заведении умудрились выучить специалиста такого уровня, что он эдак простенько, между делом, сумел залезть в сверхсекретную Базу ФСБ просто из любопытства, при этом даже не заметив, как они сам только что заявил, мощнейшие и современнейшие системы защиты, нужно было обязательно, однако именно сейчас, в эту самую секунду никакой необходимости в этом не было, всё равно пацана придётся вывозить в Контору, а уж там его спросят обо всём абсолютно, внимательно выслушают все, что он расскажет, и параллельно скрупулёзно выведают по другим каналам всё, о чём он умолчит…

Но сейчас Женю даже не интересовал ответ на её вопрос, она его задала только чтобы не молчать, а занята она сейчас была тем, что внимательно слушала нечто внутри себя, как беременная женщина прислушивается к движению плода.

Однако ответ Сергея неожиданно привлёк её внимание.

– Нигде, – передёрнул тот плечами. – Этому нигде и не учат: все преподы старые пни, они в этом сами ни хера не секут.

Женя сделала незапланированную паузу, на мгновение физически ощутив, как Истина вдруг объёмно и мощно проступила угловатыми очертаниями сквозь хаотичный водоворот мыслей и смутных догадок, чёрным месивом клубящийся в её сознании, и тут же снова скрылась во мгле.

– По учебникам, что ли? – настырно продолжала она задавать ничего не значащие вопросы. Тонкая напряжённая складка вертикально перечертила её гладкий лоб ближе к левой стороне.

Юноша тяжело вздохнул и театрально закатил глаза кверху, словно призывая небеса в свидетели такой тупости.

– Учебники пишутся теми же преподами, – явно давая понять выражением лица, что нешуточным усилием воли призвал на подмогу всё своё терпение, подробно начал он, – а как я только что вас всех проинформировал, они в этом ни хера не секут, – он ещё раз вздохнул, вновь на секунду закатил глаза, слегка покачал головой и продолжил: – Я попытаюсь объяснить на примере: например, в некоторых видах спорта, – он запнулся и мгновение подумал, – да не в некоторых, а во всех, возможно достичь серьёзного уровня, только если начал заниматься не позже определённого возраста, причём для каждого вида спорта определён свой верхний возрастной предел. Если ты его проскочил, то заниматься данным видом спорта есть смысл уже только для себя, не мечтая об олимпийских медалях. Например, если тебе больше шестнадцати, твои шансы на серьёзные лавры в боксе уже невелики. Есть свой возрастной ценз даже в шахматах. А уж в таких видах, как, например, плавание или художественная гимнастика, к шестнадцати годам многие вообще сходят с профессиональной арены, а заниматься те же гимнастки начинают ещё до того, как начинают ходить в школу.

И вновь необъятная махина Истины тяжело качнулась в глубине хаоса мыслей, на миг проступив гранями и углами сквозь тонкую плёнку неясности, и вновь медленно погрузилась в бездонную хлябь.

– So? – на чистом английском потребовала Женя уточнений, уверенная, что пацан английский знает, раз уж реальную жизнь ему давно заменил Интернет.

– So! – раздражённо подтвердил пацан. – Им в спорте полегче, у них возрастной ценз каждого вида уже определён тысячелетиями практических занятий и последующего теоретического обоснования. А вот у нас…, – он слегка помрачнел. – Никто даже не знает, каков нижний предел возраста для того, чтобы впервые сесть к компьютеру.

Женя помолчала. От невыносимого умственного и душевного напряжения у неё ломило виски.

– Одно известно на сегодняшний день точно, – неожиданно сам, не дожидаясь очередного вопроса, заговорил Сергей, – среди нас любой, кто начал раньше, всегда лучше любого, кто начал позже А нижний предел до сих пор не определён.

– Почему бы вам тогда не ориентироваться на педагогов прошлого, – вымученно улыбнулась Женя, только чтобы поддержать тёплый доверительный разговор. Ледяная струйка пота вкрадчиво просочилась меж корней волос на голове и потекла по её левой щеке, – кого-то из них: то ли Макаренко, то ли Сухомлинского, молодая мама спросила: «Вот моему ребёнку уже годик. Когда мне следует начать его воспитывать?» И великий педагог ответил: «Вы опаздываете ровно на год и девять месяцев».

Она ещё не успела договорить, как вспышкой ослепляющего света к ней пришло Знание.

Это не было догадкой. Это не было рабочей гипотезой. Это не было случайным мимолётным допущением возможности – просто как будто спала с глаз непроницаемая пелена, и всё, что напрягало и мучило её последние минуты, словно выскользнуло, вывернулось из лопнувшего, засочившегося гнилой сукровицей кокона гибким движением разбухшей пиявки, ворвалось в окружающий мир тугой ледяной вспышкой настоящего ужаса, и Женя от неожиданности зажмурилась за секунду до того, как мир вокруг неё дрогнул, накренился, беззвучно треснул сразу в нескольких местах, словно подбитый торпедой корабль, и начал разваливаться на громадные, неустойчивые, всё ещё сияющие ярким солнечным светом куски, словно громадные осколки зеркала, и в расширяющихся трещинах и прорехах проклюнулись острые ледяные иглы звёзд в бездонной мгле равнодушного чужого космоса.

Женя усилием воли стряхнула с себя морок, напрягла мышцы лица и осторожно и неторопливо, чтобы не привлекать к себе внимания, открыла глаза, сделав вид, что просто очень устала и не выспалась, а клиент уже пользуется полным её доверием, так что нет никакой необходимости постоянно держать его под прицелом, вот она и прикрыла веки на минуточку, и она от всей души надеялась, что множество чужих внимательных глаз, сейчас наблюдающих за ней в перекрестия снайперских прицелов, ей удалось обмануть, вернее, она не надеялась, а точно знала, что её это удалось, иначе бы уже тихонько звякнуло оконное стекло, пропуская в комнату первую винтовочную пулю.

Да, ей удалось обмануть врагов неспешным и спокойным движением ресниц, но по внезапно возникшему неуловимому напряжению в неподвижной фигуре оперативника у окна, полностью отличного от напряжения, необходимое только для контроля за объектом, она поняла, что тот всё заметил. Тем лучше, значит, теперь не она одна начеку и готова к бою.

Так, сейчас самое главное суметь самым простым и естественным образом, не вызывая ни малейшего подозрения у снайперов, обосновавшихся где-то в соседних домах на траектории прямого огневого контакта, согнуть в коленях ноги, подтянув их под стул и превратив в две сжатые до предела пружины. И уж, конечно, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы её голос дрогнул хотя бы на миг, выдавая её волнение, поскольку, хата прослушивается вне всяких сомнений – слишком крупные чужие интересы завязаны на эту скромную квартирку и на многие такие же квартирки по всей Москве и по всей многострадальной России.

Женя снова на миг сомкнула веки, собираясь с мыслями, и тут же предстала перед её внутренним взором равномерно колышащаяся свинцовая гладь океана, гладкие, словно расплавленное тёмное стекло, валы, идущие цепь за цепью, яростно рвущийся с флагштока под слабые далёкие звуки бравурного марша бело-голубой андреевский флаг, пенные буруны, бурлящие у бортов быстро погружающегося в воду корабля, и стройные ряды матросов и офицеров на уже захлёстываемой волнами палубе, в последний раз отдающих честь с равнением на флаг.

Она разлепила ресницы, снова посмотрела объекту в глаза и улыбнулась непослушными бледными губами.

– Жаль, что ты не девушка, – продолжила она свою мысль, – а то мог бы забеременеть и начать какими-нибудь сладкими песнопениями преподавать ему теорию хакерства, ещё пока он находился бы у тебя во чреве.

– Хммм-да, – поморщился мальчик и покраснел. – Таких, которые начинали бы ещё в эмбриональном возрасте, среди нас, конечно, нет.

– Ну, вот, – весело улыбнулась Женя, – открыл бы новую страницу в теоретической и практической подготовке современных компьютерных специалистов, – он несла всю эту ахинею как можно более медленно и вальяжно, с по-прежнему вытянутыми ногами откинувшись на спинку кресла и демонстрируя всему окружающему миру полную расслабленность и спокойствие, переходящие в небольшой полусон.

– А кстати, – неожиданно для себя нашла она новый поворот в беседе, позволяющий протянуть ещё немножко времени до того, как тактика предстоящей работы окончательно сформируется в её голове, – кто среди крутых хакеров начал раньше всех, уж не ты ли?

Сергей устроился на стуле поудобнее и начал:

– Нет, не я. Но одно однозначно, пардон за тавтологию – кто раньше начал, тот круче, но самым крутым он становится не сразу. У нас есть человек, который впервые сел за комп в одиннадцать лет, но поскольку ему пока всего двенадцать, тягаться с нами, старшаками, он пока не может. А сможет не раньше, чем через года два-три, и вот тогда быстро пойдёт на опережение…

И тут Женя поняла, как она сумеет поджать под себя ноги, не вызвав ни в ком подозрений.

– Если только не наширяется, не залезет в чужую демонстрацию и не попадёт на допрос к нам в контору, после чего ему уже станет не до творческих изысканий в безграничном мире Интернета, – немедленно начав реализовывать свой план, снова улыбнулась она.

– Нет, – категорически отрезал хакер. – Среди нас наркоманов нет.

– А никотин? Это ведь тоже наркотик, – продолжала выводить его на нужную реплику Женя. Сердце тяжело бухало у неё в ушах, отдаваясь в кончиках пальцев, и ей казалось, что она физически чувствует холодящую точку чуть выше правого уха, на которой было зафиксировано перекрестье снайперского прицела.

– Да нуууу, – возмущенно протянул Сергей. – Лично для меня сигарета – прекрасный стимулятор умственной деятельности, после первой же затяжки мозг начинает работать более остро.

– Ну, вообще-то, да, после того, как я угостила тебя сигаретой, ты умнеешь на глазах и по этой причине всё более активно и всё более добровольно сотрудничаешь со следствием, – согласилась Женя и затаила дыхание.

– Во-во, – охотно подтвердил парень. – А если ты меня угостишь ещё одной сигаретой, я, может, начну сотрудничать со следствием ещё более активно и ещё более добровольно.

Есть! Сработало. Теперь, главное – естественность и неторопливость движений.

– Курить опять хочешь? – деланно удивилась она. – Ну, ты паровоз! Не обижайся. Попросил бы прямо, без намёков, а то целую интригу тут развёл: стимулятор-де, то-сё, поумнею сразу.

И Женя полезла в карман за пачкой, вытягиваясь телом, чтобы было легче залезть в тесный карман джинс. Она нащупала пачку в кармане большим и средним пальцами, уперев указательный в гнёздышко сенсорного сигнала тревоги, и голос Маника-Пенника сразу откликнулся в крохотном наушнике.

– Я здесь, – мягко сказал он. – Помощь на машинах уже выехала, вторым эшелоном сейчас пойдут броневики и танки, вертолёты поднимаются в воздух, с военных аэродромов вызваны пушечные штурмовики, ближайший боевой спутник наводится на дом, в котором ты сейчас. Продержись, Женя, ты нужна своей стране – это было одно из лучших качеств Марика: умение поддержать попавшего в смертельную ловушку агента лёгкой спокойной шуткой.

Ответа от Жени не требовалось, и она не стала отвечать, а перебросила сигарету Сергею, сунула ещё одну себе в рот, и затеплила огонёк зажигалки. Огонёк чуть потрескивал, то и дело рождая маленькие искры, тут же гаснущие в непосредственной близости от язычка пламени. Оперативник у окна чернел неподвижной напряжённой глыбой.

Женя наклонилась вперёд, протягивая юноше огонёк и при этом поджав под себя ноги. Она сразу, чтобы потом не ёрзать ногами лишнего, привлекая к себе ненужное внимание посторонних, плотно расположила ступни подошвами на полу параллельно друг другу, и слегка напрягла мышцы бёдер и икр, давая им понять, что будет работа.

Сергей как-то странно взглянул на неё поверх огня и прикурил, пыхнув клубами дыма.

– Буду счастлив ответить на любые дополнительные вопросы наших глубокоуважаемых органов, призванных охранять нерушимость границ, покой и безопасность российских граждан, – новым, звенящим голосом провозгласил он. На последнем слове голос чуть дрогнул.

«Так, – подумала Женя, – кажется, пацан что-то просёк. Что с ним, кстати, делать-то теперь? С собой тащить тяжеловато, а оставить – его убьют просто из крысиного инстинкта, хоть он и не представляет для них никакой опасности, он ведь их Системой пока явно не охвачен, раз уж так легко разговаривал на тему, которая в конце концов вывела меня на путь истины. Но под присмотром он у них был – вероятнее всего, в качестве будущего перспективного электронного шпиона, иначе они бы не взяли хату под прицел так быстро. И ещё этот «Макс», который якобы наширялся и полез в чужую демонстрацию… ну и дешёвка, неужели они не могли придумать что-нибудь поумнее для проверки способностей Сергея по входу в засекреченные системы. Но дело, однако, сделано – в высокой квалификации пацана они убедились, нашу Контору на него вывели, теперь ясно, что мы его вербанём, а о действительной подоплеке не догадаемся: все эти металлисты и хакеры, они же дети, кто же детей-то в чём заподозрит, как, например, вот этого. Решим, что обычный гений-хулиганчик, и вербанём. А дальше дело техники – малыша загрузят фуфлом о западных и американских ценностях свободы и демократии, возьмут в плотное кольцо «преданных друзей» наподобие того же «Макса», подсунут нежненькую девочку, перманентно оплакивающую своих якобы репрессированных любимых предков, в общем, стандартный вариант – перевербуют, потому что он, долбаный металлист, завязан на тусовку, которую мы упустили из виду, а они – нет! Вот и будет якобы завербованный нами Сергей якобы работать на нас, а на самом деле – на них. В этой тусовке они хозяева, они пользуются влиянием, а не мы, не потягаешься, на хрен, – она замялась и поправилась: – Пока не потягаешься. Но здесь оставлять его всё равно нельзя, убьют же, на хрен, убьют инстинктивно, забыв о вербовке, по привычке убьют, хотя и основная охота теперь будет на меня, раз уж станет ясно, что я всё просекла, убьют ребёнка просто мимоходом. Придётся малыша как-то вытаскивать. Вот навязался, на хрен, на голову – пардон за тавтологию! – понесло его в нашу Базу, идиота».

Жене хотелось материться.

Все эти сумбурные мысли вихрем пронеслись в её голове, пока она прикуривала свою, возможно, последнюю в жизни сигарету. Женя спрятала зажигалку, выдохнула дым и заговорила:

– Да вопросов-то особых у меня больше пока нет, вот только придётся тебе, Сергей, проехать с нами, в Контору, там тебя опросят уже всеобъемлюще, – она затянулась для бодрости ещё разок, спружинила ногами и продолжила: – Вот только я хотела бы тебе объяснить насчёт наркомании. Она ведь начинается с малого, например, как в случае с тобой, с курен… НОЛЬ!!! – сказала она вдруг гулким, низким голосом во всю силу голосовых связок, чтобы её услышали по всей квартире и, сорвавшись с места, словно атакующая кобра, метнулась вперёд.

Что-то туго и почему-то почти беззвучно вспороло воздух за её головой, чуть дёрнув на затылке светлые волосы и обдав горячей волной воздуха, и уже после этого раздался слабый звон оконного стекла.

Женя ударила Сергея плечом в грудь, опрокинула его вместе со стулом назад, рывком перевернулась, закидывая его себе на грудь, тут же продолжила движение и перевернулась ещё раз, подминая под себя, и, закрыв его таким образом своим телом, уже в перевороте быстрыми синхронными движениями накинула себе на голову куртку, натянула на кисти рукава и прикрыла сверху голову руками, и мгновением позже почувствовала, как оперативник навалился на неё сверху, закрывая их обоих широким костистым телом.

Окно взорвалось фонтанами стеклянных брызг, затем было слышно, как одновременно лопнули и разлетелись кусочками стекла и пластика телевизор и компьютерный монитор, затем с грохотом обрушились сверкающим водопадом застекления шкафа, под которым они все трое лежали сжавшимся комком.

Поток сокрушённых стёкол налетел на лежащих людей, словно какой-то жуткий стеклянный шквал, и Женя стиснула зубы в мучительном ожидании стона соратника на ней – стона, безошибочно указывающего на то, что крупные осколки нанесли ему серьёзное ранение – бронежилет-то они пробить не могли, передовой отряд опергруппы в отличие от неё, отца-командира, был упакован надлежащим образом, но вполне могли порезать существенные вены и артерии в шее, в руках, в ногах, на голове, да в любой части тела, не закрытой лёгким оперативным броником, это вам не на блокпосту и не в городе, находящемся на военном положении, когда у солдат и каски, закрывающие шеи и с пуленепробиваемыми забралами, и тяжёлые полевые бронежилеты, доходящие до колен и ниже.

Громовой многоголосый звон рушащихся стёкол стих, наступила мгновенная пауза, и тут же раздалась плотная дробь перемалывающих стены и мебель крупнокалиберных пуль. Оперативник на ней дышал глубоко и ровно, продолжая удерживать её с пацаном в медвежьем объятии. Так, похоже, на первом, самом важном эпизоде боя всё более или менее обошлось.

Женя выпростала всклокоченную, как со сна, голову из-под куртки и заорала на всю хату:

– Пробиваться на выход!!! Меня прикрывать, у меня информация!!! Первый и Второй в авангард, Третий в арьергард!!! – и яростно затрепыхалась, выворачиваясь из-под свинцового тела Третьего.

Вообще-то было совсем не обязательно прямо вот так оправдывающимся, чуть ли не извиняющимся тоном объяснять, почему в этом прорыве следует прикрывать именно её, не считаясь с остальными потерями, достаточно было отдать соответствующий приказ, и все бы его выполнили в точности, не выражая никаких сомнений и не задавая никаких вопросов, но Женя почему-то испытывала совершенно неуместное в данной особо сложной оперативной ситуации непрофессиональное смущение при мысли о том, что ей придётся выполнять крайне не свойственную ей роль Особо Важной Персоны, требующей особых мер безопасности.

Третий соскользнул с неё с гибкой пластичностью ужа, неожиданной в крупном массивном теле, стремительно перекатился под истерзанное пулями окно, хрустя плотной хлопковой курткой по стеклянному крошеву, на миг замер там и совершил несколько быстрых отточенных движений.

– Приготовься, – мягко сказала Женя на ухо лежащему под ней на спине, словно при сексе, объекту. – По моему приказу и ласковому пинку идём на прорыв. Низом идём, Серёж, низом, низом, ты не представляешь, скольких неприятностей можно избежать, если не понтоваться в полный рост с расправленными плечами.

Пацан, разинув рот, молчал и, не мигая, смотрел на неё снизу вверх стеклянными сумасшедшими глазами.

У окна послышалось подряд три негромких хлопка, тут же эхом отозвались точно такие же хлопки на кухне, чуть приглушённые расстоянием и изгибом прихожей, оперативник покатился обратно, вновь наматывая на себя, как серебристое конфетти, стеклянный мусор, а у окна уже развернулись, поднялись и вздыбились клубы белёсого непроницаемого дыма, заслоняя обзор с улицы, и тут же, словно в припадке ярости, вызванной их хитростью, обрушился на квартиру очередной шквал автоматических очередей.

– Вперёд!!! – снова заорала Женя и, подняв хакера, как щенка за шиворот, невежливым тычком кулака в загривок наладила к двери.

Впереди, в дверном проеме уже мелькнули две серые тени в клубах выползающего и с кухни тоже дыма за секунду до того, как пацан, низко пригибаясь, вылетел туда, как пушечное ядро, чья-то рука, зацепив его за опять же за шкварник, выровняла движение и тоже швырнула вперёд, уже к входной двери квартиры, Женя мельком оглянулась на разгромленную комнату и, с огорчением констатировав, что системный блок придётся оставить (а, впрочем, успела подумать она, на хрена он теперь-то?, я и так всё знаю) и пригнувшись так, чтобы голова не вылезала над уровнем подоконника в сектор обстрела, длинными стелющимися прыжками тоже устремилась к выходу, кожей всей спины ощущая, как беззвучно летит за ней Третий, прикрывая тыл.

Они вынеслись в подъезд организованным порядком, следуя друг за другом с интервалом в несколько метров, чтобы в полном соответствии с уставом и с рекомендациями старого солдата Ремарка не представлять из себя сплошной мишени, передний на миг замер у поворота на лестницу, собираясь в комок, молниеносным змеиным движением сунулся за угол головой, столь же мгновенно отдёрнул голову обратно, знаком дал понять, что на лестнице всё чисто, и первым нырнул за поворот, обеими руками удерживая взведённое оружие у плеча дулом вверх.

По-прежнему не издавая ни звука, если не считать слоновьего топания объекта и его громоподобного дыхания, они неслись вниз колонной друг за другом, минуя один лестничный пролёт за другим, засаду в подъезде за столь короткое время поставить не могли, не армия же у них тут, в конце концов, а на подтягивание дополнительных сил им потребуется время, так что у Жени появилась возможность на бегу придавить подбородком кнопку локальной связи и отдать в микрофон очередной приказ:

– Бригада Бис, мы на выходе, прикрыть наш отход!

Вот так-то, господа шпионы, здесь пока у вас серьёзного преимущества быть не может, вряд ли вы ожидали, что хрупкая девушка с хайером голливудской шлюшонки и большими тёмно-синими глазами так быстро вникнет в ваши секреты, и поставили на точку действительно серьёзные силы, а сейчас вот-вот люди со второй машины, уже давно сидящие наготове, поскольку слышали всё, что происходило в квартире, возьмут двор под перекрёстное прицеливание, и тогда даже для вас не так-то просто будет там появиться с прозрачным намерением путаться у честных, порядочных и, главное, вооружённых российских граждан в ногах.

Конечно, подмога вам, сучатам, подойдёт достаточно скоро, раз уж капитан Бондарева расколола ваш важнейший проект и убрать её нужно любой ценой и притом немедленно, пока все секреты хранятся только в её голове и не стали достоянием руководства ФСБ, но пока эта ваша подмога подходит, родная Контора, с первого мгновения жениного сигнала поднятая по тревоге Маником-Пенников, тоже не будет сидеть сложа руки, так что ничего, ещё потягаемся, ещё побарахтаемся, рано списывать Россию со счетов, поняли-нет, америкосы грязножопые или кто-вы-там, европейцы, что ли? тоже грязножопые – в прямом смысле: откуда, как не из грязной жопы, вылезают эпидемии холеры, от которой вы дохли целыми городами на протяжении столетий – Женя злобно и радостно улыбнулась на бегу, как будто враги могли её слышать и видеть.

Они достигли подъездной двери почти одновременно – тоже в полном соответствии с военным искусством – перед решающей атакой объединять все силы в кулак. Водитель, худощавый и жилистый, согнул спину кольцом, проступив длинными продольными мышцами сквозь куртку, и вопросительно взглянул на Женю, уже берясь за рычаг стального замка. Женя на мгновение приостановилась, оценивая диспозицию: так, двор под прицелом людей из второй машины, при выходе Первый и Второй, их учить не надо, сразу уходят на фланги и останавливаются у стен, тоже контролируя пространство двора, и тогда у неё все шансы на одном броске под прикрытием Третьего достичь «девятки» и, благо дверцы остались открытыми, запрыгнуть на водительское сиденье, а за ту милли-секунду, что пока она потратит на поворот ключа в замке зажигания, остальные, включая пацана, которого попросту приволокут, аки мешок с картошкой, успеют тоже оказаться в салоне, и тогда, Женя, бей по газам, ты тоже водишь не хуже какого-нибудь долбаного Шумахера. Водила-то, конечно, умеет рулить ещё лучше и знает гораздо больше улочек и двориков для проезда, но это не страшно – когда удастся вырваться из зоны обстрела, несложно будет на ходу поменяться за рулём…

Она протянула ему руку, и водила без слов вложил ей ключи в узкую ладонь.

– Выходим! – приказала Женя, опять берясь за рукоять оружия обеими руками с колечком ключей на мизинце левой.

Дверь раскрылась уже почти во всю ширину, когда микро-наушник в женином ухе ожил:

– Бригада Прим, назаааад!!! – заорал в нём голос старшего второй группы, и водитель, в наушнике которого этот крик прозвучал тоже, успел дёрнуть дверь на себя и вновь захлопнуть её за мгновение до того, как весь двор взорвался грохотом автоматных очередей и первая полоса пуль со звоном прошла по диагонали через всю дверь.

Все пятеро на миг застыли у двери. Во дворе была настоящая какофония: оглушающая пальба и неразборчивые яростные крики.

– Есть вариант, – совершенно спокойно предложил Второй и слегка размял покатые плечи круговым движением. – Мы трое выйдем и примем бой, а ты, Женя, тем временем выскочишь через окно какой-нибудь квартиры. Но пацана, конечно, в таком случае придётся из расчётов списать, сам как-нибудь выкрутится, а нам не до жиру, главное тебя до Конторы доставить.

Женя мгновение размышляла.

– Нет, – отмела она предложение, решив, что через окно они зашли, ещё когда их тут ждали после взлома Базы, знали же, что придут. Теперь, раз дверь обстреливается, от них как раз и дожидаются, что, они попытаются выйти через окно, а значит, все окна контролируются и находятся под прицелом в ожидании их появления. А это в свою очередь означало, что меньше всего их ждут здесь, в дверях. Никому не придёт в голову, что они всё-таки, как и положено воспитанным людям, выйдут в двери, находящиеся под перекрёстным огнём.

Объяснять ход своих мыслей она не стала, дабы не терять драгоценного времени, а лишь приказала:

– Приготовиться к атаке, по моему сигналу выходим обычным порядком, вы «треугольником», я в центре, пацан рядом со мной, от него в перестрелке всё равно никакого толку, – она резко выдохнула, чуть повела головой из стороны в сторону, разминая шею, и опять напряглась, готовясь к броску.

– Подождите, – в момент, когда все меньше всего желали услышать его голос и когда водила уже опять взялся за рычаг, дрожащим голосом вдруг окликнул её задержанный и даже нагло ухватил за рукав.

Вообще-то, выслушивать дилетанта, теряя немногие оставшиеся в их распоряжении секунды, не было никакой теоретической необходимости. Но Женя за свою практику агентурной работы чётко усвоила один принцип: кинуться под пули никогда не поздно, тут пара секунд не играют решающей роли, а вот свежий, не зашоренный теорией и предыдущим опытом взгляд на ситуацию постороннего человека может оказаться вполне полезным, во всяком случае отмахиваться от мнения нового человека, как это сплошь и рядом делают менты, совсем не признак ума.

– Стоп! – приказала Женя своим людям и нетерпеливо посмотрела на пацана: – Только очень быстро, малыш, – предупредила она. – Мы очень торопимся, сообщаю это на случай, если ты сам не заметил.

Вместо ответа пацан продолжал тянуть её за рукав, вздувшийся на маленьком нежном бицепсе правой руки, удерживающей пистолет возле уха дулом вверх.

– Давайте лучше пройдём здесь, – почему-то шёпотом, лихорадочным, свистящим, но всё-таки шёпотом заговорил он, уже почти силком пытаясь уволочь её к железному, окрашенному ядовитой зелёной краской люку подвала.

Оперативники мельком переглянулись.

– Мы там будем как мыши в мышеловке, – предостерегающе пробормотал Жене Второй.

Женя мешкала не больше секунды.

– Веди! – приказала она пацану и пристально взглянула ему в глаза, решив, что выйти в неожиданном месте, если выход действительно есть, будет замечательно, если же выхода нет, они, по её внутреннему хронометру, ещё должны успеть, пока вторая группа держит на улице оборону, пацана пристрелить за измену Родине, благо никакой необходимости в нём больше нет, Женя уже и без него знала всё, а некоторые нюансы, которые он мог бы сообщить на допросе, решающего значения не уже имеют, и вернуться к первоначальному плану выходить на прорыв здесь, через подъёздную дверь.

Люк заскрипел ржавыми петлями, открываясь, когда пацан с усилием потянул ручку на себя, и Женя невольно поморщилась из-за вбитой в неё профессией привычки к тишине, хотя сейчас, при нескончаемом грохоте выстрелов, соблюдать тишину было совсем не обязательно. Открытый, непроницаемо тёмный зев подвала показался бездонным, и из него, как из бездны, ровно и устойчиво дуло влажным зловонным теплом. Женя в замешательстве нежно покусала нижнюю губу, чтобы она чуть порозовела и стала ещё более сексуальной, и негромко приказала:

– Давай вперёд, сусанин. Показывай дорогу.

Сомнения по отношению к объекту в ней всё усиливались.

Тугая мгла подвала обняла, словно мокрое вонючее одеяло. Чуть слышались издалека приглушённые звуки перестрелки, что-то жидкое, похожее на вековую грязь или размокшее дерьмо, чавкало под ногами, ровно гудели и пахли нечистотами неплотные стыки близких труб. Мягкий свет раннего вечера тонкими лучами пробивался в дырочки досок, наглухо закрывающих подвальные окна-бойницы, выходящие наверх. Что-то живое, упругое и мерзкое шебуршалось по всем углам, замирая при их приближении, и склизкие тягучие капли вытягивались с потолка, то и дело налипая на их лица, словно свежие испражнения. Пахло чужой мокрой шерстью и мочой.

– Симпатичное местечко, – почему-то тоже шёпотом дала оценку Женя. – Ты откуда эти места знаешь, Серёж?

– Мы здесь тусуемся, – тоже шёпотом ответил объект, осторожно продвигаясь впереди.

– ЗДЕСЬ?!!!

Женя вдруг впервые подумала, что в раздражённых заявлениях скинхэдов на допросах по поводу грязности, вшивости, лишаистости и спидозности неформалов есть доля истины. Господи, эти скинхэды не брезговали неферов только бить, они никогда даже не пытались, например, девушек-неформалок принудить к совершению сексуальных действий, каковую их позицию лучше всех и с чрезвычайной эмоциональностью сформулировал, как ни странно, скинхэд-башкир в Уфе, когда Женя была там в командировке в последний раз:

– Да ну их на хуй!!! Об этих вонючих сук никто свой член марать не будет.

Объект неожиданно остановился. Вокруг царила кромешная тьма, и мягкий стук падающих в рыхлую почву капель не заглушали даже звуки битвы снаружи. Второй слегка пошевелился, не видный в темноте, и осторожно и медленно выдохнув, тихо поинтересовался:

– Пришли?

– Да, – так же тихо ответил объект.

Все немного помолчали.

Женя бесшумно сделала шаг назад и, руководствуясь в кромешной тьме солдатским чутьём, незаметно нашла стволом пистолета траекторию полёта пули объекту в затылок. Рукоять чуть вспотела у неё в руке.

– Зачем? – тоже тихо спросила она.

– Вы не могли бы все дружно немножко помолчать, – с внезапным и глубоко нервным раздражением высказался Сергей. – Найти же надо, а вы тут… – и начиная двигаться куда-то в сторону, пробурчал: – джеймсы бонды, бллллядь!

Он завозился где-то у мокрой стены, явно шаря по ней руками.

– Обычно мы тут всегда с фонариками, так что если ворвались скинхэды или менты, находим быстро… – бормотал он себе под нос, то и дело оскользаясь на мокрой почве. – А! Вот!

Он чуть слышно закряхтел от какого-то усилия, и что-то деревянно скрипнуло в его стороне. Объект приостановился и опять забормотал:

– Так-то мы тут проходим с разгона, висят же на хвосте, ну и… на бегу – ррраз! – и разбежались, а сейчас-то… – он сделал вдох, приостановил дыхание и снова закряхтел, с влажным звуком скользя подошвами по грязи.

– Мы торопимся, Сергей, – предостерегающе напомнила Женя и мягко переместила указательный палец со скобы на спусковой крючок, продолжая удерживать его под прицелом.

– Да-а-а? – удивился Сергей и вновь стало слышно, что он напрягся, хотя и на сей раз без всякого кряхтения.

Что-то опять скрипнуло с деревянным и ржавым звуком, затем скрипнуло погромче, и в темноту подвала неожиданно упала узкая полоса света. Серега опять приостановился, чуть вздохнул, выдохнул и вновь закряхтел, уже вполне различимо в полумраке наваливаясь на деревянную дверь.

Когда щель стала достаточной для того, чтобы в неё пролез не очень толстый мужчина, Женя опустила пистолет и негромко приказала:

– Достаточно! Освободите, пожалуйста, проход, товарищ задержанный, пройдите в арьергард, – и почувствовав некоторое смущение от собственной стервозности и неблагодарности, остановила проходящего мимо хакера мягким прикосновением к плечу и без всякого интереса поинтересовалась: – Что это за дырка-то?

В слабом свете, проникающем с улицы, резко очерченное тенями лицо пацана осветилось смущённой улыбкой:

– Так нас же менты и скинхэды всё гоняют и ловят. Ну и мы пару дверей, они тут под каждым подъездом выводят за дом, гвоздиками чуть наживили и снаружи балки придекоратировали типа наглухо забито. Как сюда за нами врываются, мы все к этим дверям: пнул и сделал ноги через чужие дворы.

– Пойдёшь за мной и перед Третьим, – никак не комментируя эту вполне профессиональную схему ухода, приказала Женя и наконец-то вновь дала всем долгожданную команду: – Вперёд!

Они пронеслись мимо дома, хоронясь за толстыми стволами старых московских деревьев, в мгновение ока свернули направо, подальше от раскалённого битвой двора, перебежали маленькую загаженную площадку перед мусорными баками, углубились в кусты, и уже выбегали меж торцами двух домов в небольшой переулок (Женя уже решила, что они прорвались), когда резко, словно от удара ломом в грудь, на всём бегу Второго подбросило в воздух и он в полёте даже перевернулся прежде чем с глухим мёртвым стуком упасть на асфальт.

Лишь после этого послышалась короткая автоматная очередь, она утихла на одно мгновение, затем Женя, ввинчиваясь сквозь внезапно загустевший воздух в ближайшие кусты, услышала, что автомат отдалённо зафырчал снова, сплёвывая по несколько пуль коротко и зло, и она как будто видела за собой, как экономными грамотными очередями вспарывается позади неё в недлинные рваные линии мягкий летний асфальт. Она уже была в самом сердце кустарника, когда одна из очередей её догнала, Женя метнулась вбок, опрокинулась на спину и, переворачиваясь на липкой земле, услышала сухое, будничное щёлканье пуль, сбивающих с кустов мелкие веточки и листья, по тому самому месту, где она только что находилась.

Глубоко и сильно дыша носом, Женя осторожно приподняла голову. Сквозь кустарник просвечивало относительно свободное пространство, по которому они только что бежали. Из оставшихся никого не было видно, а это означало, что они живы – молодцы, вот что значит профессионалы, успели и от пуль уйти, и занять непросматриваемые позиции, так что разглядеть их с точки прицеливания теперь невозможно.

Женя почему-то была уверена, что малыш не сумел толком спрятаться и его легко будет высмотреть, но и его нигде не было видно – похоже богатый опыт убегания от ментов и скинхэдов многому его научил.

Прямо в середине открытого проёма меж кустов в нелепой ломаной позе искалеченной куклы неподвижно лежал Второй, похожий на кем-то выброшенный за ненадобностью пыльный тюк одежды, и в откинутой вбок руке он по-прежнему сжимал оружие, которое даже в мгновение внезапной смерти так и не выпустил из рук. Он был мёртв, и сомневаться в этом не приходилось, Женю всегда удивляло, насколько человеческий труп не похож на, например, лежащего пьяного или просто потерявшего сознание человека – да, от правды никуда не уйти, Второй был мёртв абсолютно, он лежал, как мёртвый, и одежда на нём была скомкана, как на мёртвом, и всё его мёртвое тело было полностью мёртвым, каким оно бывает только у мёртвых.

Девушка медленно повернула голову и, сузив слегка раскосые, как у всех русских из мест, побывавших под татарами, глаза, пристально всмотрелась вперёд. Ни хрена она, конечно, в серых глыбах домов не увидела – там тоже не такой, похоже, затаился кадр, чтобы его легко можно было разглядеть. Она долю мгновения размышляла.

– Первый, – негромко произнесла она в микрофон, – вызови на себя.

Ну вот, приказ отдан, и теперь Первый, не испытывая ни страха, ни сомнений в справедливости отданного приказа, в считанные секунды должен будет найти способ вызвать огонь на себя и при этом по возможности остаться в живых – он прекрасно осознает, что у них каждый боец на счету и погибнуть ему сейчас ни в коем случае нельзя, во всяком случае, пока не удастся вывести Женю на относительно безопасную территорию, откуда она сможет уже без помех в виде затаившихся снайперов и прочей пидарасни начать движение к Конторе.

Кстати, интересно, почему этот-то снайпер убил не её, а Второго, но Женя тут же поняла, почему – целился-то он как раз в неё, но Второй вольно или невольно, случайно или нет, прикрыл её собой, сам попав под пулю– вот почему убит он, бежавший прямо перед ней, а не Первый, который бежал вообще-то впереди всех.

Размышляя над всем этим и при этом ни на миг не отвлекаясь от прочёсывания взглядом местности впереди, которое им сейчас так или иначе придётся форсировать, Женя плавным движением вытянула руку с пистолетом вперёд, укрепила локоть на земле, чтобы придать ей большую устойчивость, и большим пальцем взвела курок, чтобы до минимума снизить опасность того, что при выстреле ствол поведёт в сторону. Она была сосредоточена, как ягуар перед прыжком, и всё равно не уловила момент, когда серая и расплывчатая бесшумная тень Первого прянула из кустов, и мельтеша зигзагами среди кустов, понеслась к близким неподвижным домам – она заметила её боковым зрением, продолжая пристально вглядываться вперёд, и сразу увидела, как неяркими вспышками замерцала небольшая щёлочка между шторками в открытом окне второго дома, взлетели возле ног бегущего первые пыльные фонтанчики, взбитые первыми порциями пуль, и почти сразу после этого до неё вновь долетели негромкие звуки коротких очередей – всё правильно, бьёт без глушителя, чтобы достичь наибольшей точности попадания, знающий человек всегда старается по возможности не пользоваться глушителем, как, например, сама Женя.

Она расслабила всё тело и подняла пистолет, поддерживая рукоятку снизу второй рукой, и прижмурила левый глаз, ловя в прорезь прицела точку чуть выше и чуть правее нетерпеливо вспыхивающих злобных огоньков. Прислушалась к шуму листвы под ветром, по этому шуму быстро просчитала в уме силу и направление ветра, внесла в уравнение возможную погрешность, просчитала уже с погрешностью, сделала микронную поправку на ветер, добавила ещё один микрон – на угол естественного сноса, вычла пол-микрона в обратную сторону – на преломление воздуха, тихонько вздохнула и не стала выдыхать, и, уловив момент между двумя ударами сердца, мягко потянула за спуск.

Вообще-то удар пули должен был отшвырнуть стрелка в глубину квартиры. Но тот похоже увлёкся и разозлился из-за того, что никак не мог попасть в вёрткую стремительную фигурку, мелькающую среди кустов, такую доступную и такую неуловимую, и от злости потерял осторожность, приблизившись к барьеру и наклонившись слишком далеко вперёд. Так что в момент удара пули, как позднее предположила Женя, центр тяжести его вонючего тела находился слишком высоко, и свинцовый привет девятимиллиметрового калибра развернул его на месте, заставив выпустить очередную профессионально короткую – чтобы не задирался ствол! – очередь в никуда, и даже Жене с её позиции было видно, как чёрный силуэт за оконным проёмом взмахнул руками, крутанулся на месте, ввинчиваясь в липкую, как паутина, тюль, и вывалился в окно, увлекая её за собой. Гардины рухнули вслед за тюлью с чуть слышным тут звоном, рванулись, увлекаемые ею, вслед и упёрлись концами в края окна, тут же непрочные петельки тюли оторвались все разом, и бывший стрелок, бывший шпион, а ныне трахнутый дерьмовый труп полетел вниз, по инерции крутясь в воздухе и наворачивая на себя тюль ещё больше. Так он и встретился с асфальтом – весь замотанный в белое, словно в кокон, и от этого звук удара тела о мостовую был приглушённым.

– Вот тебе, сука американская, заодно и саван! – довольно громко произнесла свою эпитафию Женя, приподнимаясь на колени, и почувствовала, как непрошеные злые слёзы закипели у неё на глазах.

Она сморгнула их одним резким взмахом ресниц, долгим взором посмотрела на неподвижно лежащего Второго и прямо с места сразу перешла на бег, крикнув во всю мощь лёгких:

– Вперёд!!! На прорыв!!!

И, показывая пример, первая бросилась следом за своим авангардом, приостановившимся у очередного поворота в очередной двор и как раз в этот момент выглядывающим туда, проверяя нет ли очередной засады, и прежде чем им троим удалось до него добежать, наушник в её ухе опять ожил.

– Женя, – явно как можно спокойнее, стараясь сдержать тонкую дрожь напряжения в голосе, заговорил командир второй группы. – Они тут с перестрелки все разом снялись и помчались куда-то за дом: кто на машинах, а кто пехом. Похоже, за тобой. Мы сейчас выруливаем за ними, пару машин, думаю, подобьём (а значит, подобьют машин пять-семь, произвела свой подсчёт Женя), а остальных никак не успеваем. Они вас догоняют, Женя, давай-ка пошустрей, – он сделал напряжённую паузу, явно сомневаясь, стоит ли продолжать, и затем всё-таки осторожно сообщил: – Их тут целая армия, и подтягиваются всё новые силы. Похоже, о крутой секрет ты тут потёрлась, Женя, они явно решили завалить тебя любой ценой, не считаясь с потерями и затратами. Вот только – как же они догадались о твоём направлении движения, ты там осмотрись, нет ли чужих глаз, может, кто-то вас ведёт.

Всё правильно, подумала Женя, не став огорчать собеседника рассказом о уже состоявшемся у них скоротечном огневом контакте. Тот сучонок, что сейчас остывает, завернувшись в тюль, на асфальте под своим гнездом, был профессионалом – и несмотря на полную уверенность в своём успехе, не забыл сообщить об их появлении до того, как открыл огонь. А чуть позже те попытались с ним связаться, дабы узнать результат его работы, ответа не получили и реконструировали картину произошедших событий в один миг, тем более, что никакой сложности это не представляло: раз он начал стрелять и через пяток минут не доложил, а на связь больше не выходит, результат не менее ясен, чем при сложении двух и двух.

«Эх, мляааа, где же кавалерия?» – подумала Женя и побежала быстрей, слыша, как вразнобой стучат подошвами по земле её сотоварищи в арьергарде.

Они почти пробежали очередной двор насквозь, когда с визгом шин им навстречу вывернулись сразу несколько машин, и Женя не успела ни о чём подумать, вскидывая пистолет. Оружие быстро и часто задёргалось в её руках, повинуясь нажатиям на курок, лобовое стекло той машины, что была поближе, лопнуло и разлетелось мелкими пластиковыми осколками, уже окрашенными кровью сидящих внутри людей, потому что на стреляла не просто по стеклу, а по тёмным силуэтам в салоне, по верхним их частям, где округло угадывались головы – так было разумнее всего с учётом нездоровой страсти всяких обормотов к бронежилетам, пусть даже портящим фигуры, и теперь машина, летя вперёд по инерции, шла юзом и медленно заваливалась на бок, болтая, как тренировочными манекенами, мёртвыми телами внутри, тачки, следующие следом, завиляли и заюлили, пытаясь избежать столкновения, но уже грохотали пистолеты друзей справа и слева от Жени, да и сама она тремя мгновенными движениями уже сменила в рукоятке обойму, передёрнула затвор, досылая патрон в опустевший ствол, и тут же, без малейшей заминки снова открыла огонь.

Одна машина взорвалась с гулким хлопающим звуком и пылающим шаром влетела в дерево, от прицельного огня обрушились серебристым фонтаном теперь уже боковые стёкла следующей, две последующие, усыпанные пробоинами в корпусах, словно оспинками, с громом сминаемого железа налетели друг на друга, выдав отсутствие управления, и тут же на миг настала оглушающая звенящая тишина, но уже вновь завизжали покрышки, и новые и новые тачки стали выворачивать во двор сразу с двух сторон, позади, в только что пройденных ими кустах замелькали тёмные, полусогнутые, словно у крыс силуэты, Женя крикнула:

– Круговую!!! – и они втроём соединились спинами, закрыв пацана внутри периметра круговой обороны, составленного их собственными телами, и повели огонь сразу во всех направлениях.

Вновь раздался гром и звон осыпающихся стёкол, вновь атакующие автомобили одна за другой пошли юзом, лишённые управления; с раскрытыми в беззвучном многоголосом крике ртами, закувыркались среди кустов подбитые пешие враги, уже открылся впереди небольшой проход, в которой Женя тут же решила идти всей командой на прорыв, но тут над её головой гулко взвизгнула первая пуля, и она наконец с тоской и ужасом поняла, что они почти проиграли.

Она вновь быстро перезарядила пистолет, под грохот оружия напарников вертя головой во все стороны, как на шарнире, и оценивая оперативную обстановку. Так, отступление в тыл закрыто – мелькающие среди кустов скрюченные фигурки, непрерывно мерцающие вспышками выстрелов, словно тараканы, буквально затопили там все свободные участки. Оставшиеся в живых преследователи в левом конце двора, сейчас выскакивающие из машин, методично выкашиваются плотным огнём друзей, но из-за угла дома вылезают опять же, как тараканы, всё новые и новые персонажи. Правый конец, вообще-то, свободен, туда стреляла сама Женя, и то ли ей повезло, то ли стреляет она получше, но в той части живых никого, лишь разбитые и частично горящие, поднимая вверх клубы чёрного дыма, автомобили, но… прорыв туда сомнителен, за домом наверняка уже собираются достаточно серьёзные вражеские силы и, наученные горьким опытом, готовятся, по всей видимости, атаковать все разом – во всяком случае, Женя на их месте поступила бы именно так: приостановила бы сумбурную атаку, не принёсшую ничего, кроме внезапных ощутимых потерь в живой силе и технике, и подготовила бы к рывку все имеющиеся в наличии ресурсы. Впрочем, выбора всё равно нет, не считать же выбором единственный сохранившийся в резерве вариант оставаться на месте в глухой обороне и геройски пасть смертью храбрых, не выполнив основную тавтологическую задачу донести до Конторы донесение.

Как там говорил старый, никуда не годный боксёр Расуль Ягудин, не выигравший, как она сильно подозревала, ни одного-единственного боя: «В обороне невозможно не проиграть»?

Итак, решено. Пробиваем правый фланг. Женя передёрнула затвор и закричала в полный голос, едва слышный в адской какофонии перестрелки:

– За мной!!!

Она первая рванулась вправо, на ходу открыв беглый огонь по пехоте, снующей среди кустов, и чутко прислушиваясь, как устремившиеся за ней бойцы тоже отстреливаются на ходу.

Они были уже почти на уровне крайнего подъезда, когда кто-то резко и сильно дёрнул её за рукав. Ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это так невежливо нарушает этикет обращения с дамой, потому что в тот же миг Сергей завопил как резанный ей прямо в ухо, перекрывая шум и грохот битвы:

– Не туда! Сюда! – и понёсся по косой линии куда-то ещё правее, выкидывая вперёд длинные голенастые ноги и вполне грамотно пригибаясь под огнём, как заправский солдат.

На сей раз Женя ни секунды не стала сомневаться и размышлять сразу по двум весомым причинам: во-первых, визг пуль в непосредственной близости от её молодой белокурой головы совершенно к этому не располагал, а во-вторых, пацан, вообще-то, разок их уже крупно выручил, тем самым доказав, что пора потихонечку начинать относиться к нему с бОльшим доверием, чем в тот момент, когда они, подорвав входную дверь, с оружием наголо ворвались к нему в квартиру.

Она с быстротой и лёгкостью фокусника выудила сразу две гранаты из недр своей полностью снаряжённой незадолго до дежурства оперативной куртки, одновременным движением сразу двух пальцев сорвала с обеих чеки, метнула одну гранату на левый фланг, где выскакивающие из-за угла тачки, такое чувство, прямо там за углом интимно размножались почкованием, бросила вторую на уже пройденный ими путь, в калейдоскопическое мельтешение пешеходов нового типа – вооружённых до зубов и палящих куда попало! – и кинулась следом за пацаном.

Пацан вломился в очередное месиво кустарника и заросших стволов деревьев, пропахшего мочой и калом настолько, что даже дым от горящих автомобилей, наносимый ветром как раз сюда, не мог этот запах заглушить. Он вильнул опять вправо, проскочил вперёд по узенькой тропке, вильнул влево, обежал какую-то странную, некогда бывшую белой, а ныне безнадёжно позеленевшую каменную будочку с громадными незастеклёнными стрельчатыми окошками, продрался сквозь кусты, выскочил ещё на одну едва улавливаемую в этих городских джунглях тропочку и дальше с полной целеустремлённостью помчался прямо в тупик, имеющий вид довольно высокого и не такого старого, как всё остальное, забора.

«На хрен! – выругалась про себя Женя. – Опять непонятки. Времени-то опять выдавливать какую-нибудь дверцу уже нет».

В непосредственной близости позади неё грохнул выстрел и сразу вслед за ним в некотором отдалении послышался короткий визгливый крик и треск падающего в кустарник тела.

«На хвосте висят, сссуки, – резюмировала услышанное девушка. – Молодец, Первый, сопли не жуёт, – она знала, что по плану передвижения в бою тылы им сейчас прикрывает водитель. – Скоро и остальные гавнюки все сюда за нами вломятся, блллядь, ну где же кавалерия, Марик, обормот, ты там часом не уснул?»

В этот момент хакер достиг тупика. Он, не приостановившись даже на пол-секунды, с разбегу резво, как блоха, подпрыгнул, ухватился руками за верхний край забора, рывком подтянулся, легко выполнил выход на силу, вскочил на забор левой ногой и, на мгновение почти выпрямившись на ней, взмахнул руками, подался вперёд и спрыгнул с противоположной стороны.

«О как, – безмолвно похвалила его Женя, на ходу загоняя в кобуру оружие, чтобы освободить на всякий случай обе руки, хотя для прыжка ей вообще-то требовалась только одна. – Молодец! А мы у нас в ФСБ ещё лучше умеем», – она уже начала брать разгон, когда Первый крикнул ей в спину:

– Женя, я догоню.

И в этот момент забор перед ней вырос и закрыл собой пол-неба.

– Третий! Вперёд! – крикнула Женя, не снижая темпа разгона, резко выдохнула, резко взяла чуть вправо, так же резко дёрнулась чуть влево и из этого зигзага взлетела на забор.

Девушка вскочила на его верхнее ребро одновременно правой рукой и левой ногой, слегка моргнула, когда Третий птицей перемахнул забор рядом с ней, и поставив на ребро вторую ногу, выпрямилась в полный рост.

Она обернулась и посмотрела Первому в глаза сверху вниз.

Тот ответил ей прямым спокойным взглядом, худой, невысокий, с узким заострённым лицом, стоя в затемнённом проходе среди кустов. Редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву и кроны деревьев, лежали на его русых волосах несколькими солнечными зайчиками, и от этого казалось, что волосы как-то так странно, местами, тронула седина. Не открывая глаз от Жени, он подтянул левую штанину, согнул ногу в колене и вынул из ножной кобуры ещё один пистолет. Затем он снова аккуратно расположил левую ступню на земле строго параллельно правой и ещё несколько крохотных мгновений смотрел ей в лицо, словно желая запомнить каждую его чёрточку, удерживая оба пистолета в вытянутых вдоль боков руках, как будто в стойке смирно.

Момент, когда он повернулся и двинулся назад, был неуловимым: вот только что он смотрел на неё, а в следующий миг его тонкий силуэт уже растворился в густых тенях пройденного ими пути.

Женя устало дрогнула лицом и с обозначившимся на всегда гладком безмятежном лбу тонкими морщинами бесшумно спрыгнула на землю с противоположной стороны дощатого забора.

Два оставшихся спутника смотрели на неё, не говоря ни слова. Женя тоже промолчала. Что тут скажешь?

Когда они снова начали движение, Жене показалось, что она расслышала первые выстрелы оставшегося позади человека.

Они пробежали узкий проход между забором и глухой безоконной стеной какого-то странного здания – оно было похоже на старый, давно не функционирующий кинотеатр, и тут Женя решила, что так оно и есть, другие гипотезы просто не приходили ей в голову, добежали до угла, свернули, вновь немножко пробежали и вновь упёрлись в деревянный тупик.

– Кажется, у тебя это фетиш, нездоровое влечение к замкнутым местам, – недовольно пробурчала на бегу Женя за мгновение до того, как Сергей, не останавливаясь, толкнул ладонью оказавшиеся перед ними некрашеные доски, и только тогда обнаружилось, что в заборе есть калитка, но поскольку калитка была тоже дощатой и не была обременена различными излишествами в виде ручек, колокольчиков, пружинок и запоров, то попросту полностью сливалась с забором, отчего изрядно смахивала на какой-то жутко засекреченный ход.

За забором стало полегче. Звуки перестрелки уже почти не были слышны, от близких больших деревьев ощутимо тянуло вечерней прохладой, в оказавшемся перед ними дворе молодые мамы бродили с колясками, кучка детей абсолютно дошкольного вида возилась в песочнице, мирно гудела обычным дневным гулом улица за двором. В дальнем выходе из двора было видно, как по ней туда и сюда проносятся машины, и пешеходы снуют по мостовым.

– Цепью, – приказала Женя, зачехляя оружие и прикрывая кобуру полой куртки. – Интервал пять метров.

Они неспешным прогулочным шагом пересекли двор, вышли на улицу, прошагали несколько десятков метров по мостовой и, дойдя до наземного пешеходного перехода, остановились, культурно и вежливо дожидаясь зелёного светофорного огонька. Солнце уже спряталось за высокими домами, на улицах огромного города начиналась послерабочая толчея, наискосок через проезжую часть медленно вытягивались длинные широкие тени, и лёгкий предвечерний бриз приятно обдувал женино разгорячённое бегом и сражением потное тело.

«Неужели прорвались? – с надеждой подумала она. – И как там наши на второй машине?»

Она усилием воли заставила себя не топтаться, нервно переступая с ноги на ногу, как конь или официант возле Кисы Воробьянинова, но при этом продолжала непрерывно скользить взглядом по всему вокруг, чтобы успеть уловить в обычной городской суете что-нибудь необычное и подозрительное. Безумное внутреннее напряжение не проходило, выжигая её изнутри, словно текучей и юркой жидкой лавой, струящейся среди внутренностей и костей.

Ну наконец-то зелёный!

Троица не спеша пересекла проезжую часть в монолитной толпе людей, успевших к этому радостному моменту собраться у светофора. Машины с левого боку нетерпеливо взрыкивали моторами и хищно блестели в лучах заходящего солнца начищенными решётками и стеклами фар. Женя шла, слегка опустив голову – из этой позиции было удобнее искоса наблюдать за ними, напряжённо ожидая внезапного рывка. Потом они пересекли островок безопасности и теперь она чуть повернула голову в противоположную сторону, где тоже вибрировали, как натянутые струны, автомобили, сияя начищенными хромированными деталями и стеклом.

На этой стороне улицы народу было почему-то поменьше – Женю всегда удивлял непредсказуемый ритм улицы, по каким-то прихотливым законам собственной жизни то внезапно заполняющейся людской толчеёй и автомобильными пробками, то вдруг почти пустеющей посреди часа пик на считанные минуты, чтобы почти сразу же вновь переполниться машинами и людьми. Сейчас как раз был момент необъяснимой мистической паузы в её круговерти, и они все трое легко, ни с кем не столкнувшись и ни от кого не уворачиваясь, прошли эту сторону улицы насквозь, впереди выросли очередные громады домов, утопающих «по колено» в зелени высоких деревьев, и они уже почти достигли ближайшего из домов, когда Третий позади неё вдруг заорал, в финале сорвавшись на не свойственный ему фальцет:

– ЖЕНЯ!!!

Он обрушился на неё сзади, обхватывая большими медвежьими руками, и рывком поднял на грудь, начиная бег к повороту за дом, и Женя всем телом почувствовала, когда в него ударила первая пуля и он споткнулся и на миг подломился в коленях, как будто попал ногой в выбоину в земле.

Этот удар пули свинцовой волной отдался в её костях, вызвав в них странное зудящее ощущение, какое бывает, когда сверлят зуб, затем последовал ещё удар, и Третий снова споткнулся, затем ещё и ещё, Третий всё спотыкался и всё бежал, выставив её вперёд, словно собирался куда-то бросить, затем вдруг резко ослабли и размягчились обнимающие её руки, и он начал соскальзывать телом с узкой девичьей спины, выталкивая её горячими ладонями вверх и вперёд и шурша плотной курткой по хрупким угловатым плечам, и тогда Женя встала на ноги, закинула руки за голову и вцепилась ему в воротник.

Она с силой наклонилась вперёд, накидывая тяжесть обмякшего тела на область трапециевидной мышцы, и побежала мелкими дрожащими шажками, волоча на себе ставшую неподъёмной свинцовую тяжесть и с мучительной болью едва не вскрикивая каждый раз, когда пули ударяли в него сзади опять и опять, тёмно-красные волны застилали её взор при каждом шаге, пряди волос, упавшие со лба, казались языками пламени, обжигающими лицо, и мелкая дрожь непосильного напряжения уже поднималась по немеющим мышцам ног, заливая тягучим жаром пах и низ живота, Женя уже не бежала, а шла, затем она поняла, что и не идёт, а просто падает корпусом вперёд, каждый раз одну за другой подставляя в направлении падения ноги, хрипло дыша и мелко по-стариковски дрожа щеками, а груз на плечах всё давил её книзу, как будто смалывая, сплющивая её вниз, и яркий солнечный мир в тёмно-красном тумане словно раскачивался перед неё всей громадой, каждый раз грозя не удержать равновесие, повернуться, опрокинуться, встать на ребро далёкого, не видного из-за домов горизонта, и ухнуть куда-то вниз вместе с домами и людьми, оставив её одну с Третьим на руках посреди ледяной космической бездны в призрачном свете маленького и лохматого, никого не греющего и ничего не освещающего здесь солнца.

Она завалилась за поворот, уже почти волоча друга за собой по земле, и сразу, толкнувшись телом назад, привалила его спиной к стене и стала поворачиваться, перехватывая его трясущимися руками, чтобы не дать упасть, но он был слишком тяжёлым, и всё равно она его не удержала – он медленно сполз спиной по стене, сморщинив и собрав брюки в гармошку трением об асфальт и обнажив на волосатой левой голени ножную кобуру с пистолетом внутри, Женя лишь сумела удержать его тяжёлую большую голову, чтобы она не ударилась обо что-нибудь, и, сразу начав нащупывать в потайных карманах своей куртки специальный, компактно упакованный, чтобы не занимал много места, сан-пакет, резким взмахом головы отбросила со лба волосы и взглянула ему в лицо.

Третий смотрел на неё тусклыми полузакрытыми глазами, склонив голову, словно отдыхая, меж его жёстких обветренных губ запеклась тоненькая полоса крови, похожая на пригубленное красное вино, и Женя, застыв и прекратив движение, тоже некоторое время смотрела на него, тихонько и осторожно баюкая мёртвую голову в руках и не слыша ничего, кроме собственного сиплого дыхания, изнутри кисло шибающего в нос почему-то пороховой гарью.

Она выдохнула и, обняв Третьего, некоторое время посидела так, ощущая, как колется его отросшая к вечеру жёсткая щетина на щеках. Затем она приподнялась и, обхватив его шею сгибом локтя, осторожно потянула вправо, укладывая под стеной навзничь – ей не хотелось, чтобы он сидел так, скорченный и смявший одежду. Она уложила его руки вдоль туловища, вытянула его ноги и уложила их параллельно, и постаралась оправить его брюки, насколько смогла. И только после всего этого она достала из кармана чистенький носовой платок и развернула его одним взмахом, держа за углы. Некоторое время она опять смотрела в его полузакрытые тусклые глаза, затем осторожно закрыла их, проведя ладошкой сверху вниз. Затем – плавным мягким движением накрыла спокойное лицо платком, и лёгкая батистовая ткань сразу обняла его, обозначив контуры и морщины.

Всё! Последнее крохотное мгновение случайной паузы, отсчитываемой на её внутреннем хронометре, чуть слышно звякнуло, свалившись в Вечность через узкое горлышко Настоящего, и Женя вытянула пистолет из ножной кобуры Третьего, достала второй пистолет у него из-за пояса, выудила из карманов пару гранат, обойму и коробку патронов.

Мимоходом проверив, с ней ли её верный пистолет в её собственной ножной кобуре, она выпрыгнула в полный рост одним движением и прижалась спиной к стене рядом с остывающим телом друга. Ей не было нужды сначала выглядывать из-за угла, она и так знала, чувствовала, что те уже перебежали улицу и теперь мчатся за ней вдогон на всех парах, и она подождала ещё немного, чтобы подпустить их поближе, и лишь затем одним прыжком вымахнула им навстречу из-за угла, уже на лету вскидывая обе руки, твёрдо сжимающие рукоятки.

Они были там. Буквально в двух шагах от выходных отверстий её стволов. И они не успели ни поднять своё оружие, ни прыгнуть, ни качнуться в стороны, ни броситься на землю к тому моменту, когда Женя, едва приземлившись фасом к ним на чуть расставленные ноги, сразу с двух рук открыла прицельный огонь, ориентируясь не столько на мечущиеся перед ней фигурки, сколько на потоки ненависти, отчаяния, ужаса и злобы, истекающие из них в её сторону похоже на зловонный, нервно тревожащий её тонкие ноздри запах.

Они все кончились вместе с патронами в её магазинах. Только было она собралась, отсчитав последние выстрелы и дождавшись, когда лязгнут затворы, обнажая стволы, прыгнуть обратно в укрытие, закинуть сюда к ним гранату и рвануть через дворы, на ходу перезаряжая оружие, как вдруг стало ясно, что никакой необходимости в этом нет – они все были мертвы и валялись повсюду, словно разбросанные в чужой детской нелепые, изломанные и брошенные за ненадобностью куклы в мятых пыльных одеждах. Улица была пуста. Ни одно бледное лицо не виделось в чёрных, непроницаемых зенках окон. Вечерний ветер мирно шумел листвой. Пороховой дым частично оседал, частично медленно рассеивался в воздухе.

Женя всхлипнула и долю мгновения постояла, прочёсывая взглядом сухих глаз окрестности в поисках чего-нибудь настораживающего и, наконец, побежала через двор, на ходу меняя в рукоятках обоймы, и когда это было сделано, мельком взглянула на наручные часы, чтобы удостовериться, что всё в порядке, что часы целы и что встроенный маячок исправно мигает крохотной точкой, посылая в Контору сигналы о её местонахождении, а значит помощь обязательно придёт.

Ну? Где же кавалерия, Маник-Пенник?

Долговязую патлатую фигуру, скрючившуюся за скамейкой, она срисовала боковым зрением и снова прислушалась к своему ощущению времени – похоже, у неё ещё оставалось несколько секунд в запасе для того, чтобы закрыть ещё один вопрос.

Она подошла к нему вплотную, пацан выпрямился в полный рост, и теперь она смотрела на него снизу вверх. Она так постояла вплотную к нему, ничего не говоря, затем осторожно поправила его всклокоченные волосы, заведя самую длинную прядь за ухо, чтобы не закрывала глаза.

– Позвони мне как-нибудь, – тихо попросила она и осторожно сунула ему в карман грязных джинс свою визитку с честно выглядящими надписями «Фирма «Этуаль» и «Петрова Марина Анатольевна, менеджер по персоналу». И с длинным номером одного из её сотовых телефонов.

«Девятка» вылетела на улицу в тот же самый момент, когда она выбежала из дворов – только было она ступила на тротуар, как послышался близкий визг колёс, и Женя инстинктивно дёрнулась назад, схватившись за пистолет, но знакомая машина уже летела к ней, торопливо мигая фарами и на ходу распахивая заднюю дверцу, она чуть притормозила рядом с ней так, что Женя легко запрыгнула внутрь и успела спросить:

– А ваш четвёртый?

И оперативник у противоположной дверцы, вручая ей короткоствольный городской автомат, лишь коротко качнул головой в знак отрицания, когда машина с воем покрышек снова рванулась вперёд.

За ними из-за поворота вывернуло сразу несколько машин и, наращивая скорость устремились вдогон, разворачиваясь цепью на все полосы движения, их «девятка» с воплем клаксона проскочила перекрёсток на красный свет, мирно идущие с перпендикулярных направлений в обе стороны автомобили завихлялись, пытаясь избежать столкновения, но они уже были в нескольких метрах впереди и вся эта возня не имела к ним отношения, и грохот одной из тачек преследователей, влепившихся прямо в бок белому мини-вэну, прозвучал музыкой в их ушах, и тут же музыка повторилась, когда вторая из тачек влетела в задницу первой, Женя оглянулась и увидела, что висящих у них на хвосте автомобилей осталось всего два – они разошлись, как лезвия ножниц, начиная обгонять их с двух сторон, и Женя успела удивиться, почему их-то собственный водитель не прибавляет газ, за секунду до того, как тот спросил ровным голосом, левой рукой продолжая удерживать руль и одновременно устанавливая правой рукой на ребре полностью опущенного рядом с ним окна короткий автоматный ствол, так, чтобы он не сильно высовывался на улицу, привлекая к себе ненужное внимание посторонних и непосторонних:

– «Одиссею капитана Блада» все читали?

Женя сразу поняла.

– Я читала, – подтвердила она и тоже положила автомат на оконное ребро со своей стороны, тоже не высовывая выходное отверстие слишком далеко.

Оставшиеся два пассажира уже давно заняли точно такую же позицию и теперь терпеливо ждали, удерживая указательные пальцы на курках.

Сверкающие хромом рыла преследующих автомобилей приблизились с огромной скоростью, словно вырастая в заднем стекле, словно нависая над ними, как горы, хотя по размерам были ничуть не больше «девятки», вот они обе резко рванули в стороны, обходя «девятку» с двух сторон, и Женя увидела торчащие из боковых окон автоматные стволы, и тут их водитель ударил по тормозам.

«Девятка» с визгом пошла юзом, завиляла и закачалась её задняя часть, преследователи проскочили одновременно с обеих сторон и пролетели вперёд, словно серые расплывчатые торпеды, и следующий миг из под их колёс взвился сизый дым, когда они тоже стали притормаживать, стало видно, как люди в салонах в растерянности завертели головами, втаскивая автоматные стволы обратно и пытаясь целиться в них через задние стёкла, и тогда водитель «девятки» рванул машину вперёд.

Они юрко проскользнули в узкий просвет между вражескими автомобилями, шофёр вновь начал притормаживать, удерживая машину точно посередине между ними, Женя мельком взглянула в вытаращенные глаза одного из выродков, теперь находящегося от неё на расстоянии вытянутой руки и дрожащими руками пытающегося вновь просунуть автоматный ствол в окно, и в этот момент их «девятка» словно взорвалась в обе стороны шквальным автоматным огнём.

Женя словно по наитию начала стрелять одновременно со всеми, и со всё такого же близкого расстояния было ясно видно, как под ударом короткой автоматной очереди голова, суетливо мельтешившая в окне, лопнула, словно перезрелый арбуз, разбросав красные ошмётки мозга и белое крошево костей по всему салону, Женя, через равные промежутки времени продолжая коротко придавливать спусковой крючок, перевела ствол чуть правее, и очередная очередь попала в выблядка, сидевшего у противоположной дверцы и уже успевшего поднять своё оружие, кучный веер пуль разворотил ему горло и отшвырнул к дверце, Женя тут же сдвинула ствол влево, в сторону сидящих впереди, но тут же увидела, что всё кончено, и что те уже валятся, расхлёстанные пулями в кровавые лохмотья, в разные стороны, как манекены, и в этот момент их водитель дал газ и вырвал машину вперёд как раз в тот момент, когда обе преследовавшие их тачки изменили направление движения, начали заезжать носами внутрь дороги и поворачиваться навстречу друг другу совершенно синхронно, словно в зеркалах.

Машина оперативников промчалась вперёд метров сто, когда сзади раздались грохот столкновения, лязг завертевшихся на месте автомобилей и затем один за другим два хлопающих звука взрыва и Женя наконец-то смогла перевести дух, расслабив руки и плечи.

– Про кавалерию ничего не слышно? – спросила она в пространство, не обращаясь к кому-либо персонально, придавила рычаг под опустевшим магазином, выдернула его и тут же вогнала на его место полный, достав его из кармашка в бархатном чехле переднего сиденья.

– На подходе, – тоже неторопливо меняя в автомате магазин, хмуро ответил командир группы, сидевший рядом с ней. – Объективного времени-то немного прошло, это нам в горячке кажется, что кувыркаемся целую вечность.

– Вертолётам пора бы долететь, – с сомнением прокомментировала Женя. – Ладно машины могут быть и в пробках, но вертолёты-то…

Её собеседник помолчал.

– Один вертолёт подбили снизу, – осторожно объяснил он. – Остальным пришлось пойти в облёт, чтобы тоже не попасть под ракету.

Женя ничуть не удивилась. Груз, что она сейчас несла в голове, был настолько пугающим, что совершенно не приходилось удивляться тем беспрецедентным мерам, которые предприняли их враги. Остановить Женю Бондареву любой ценой – ей казалось, эти слова огненными буквами начертаны прямо перед ними, плавно колыхаясь в тревожном изменчивом воздухе.

Машина неслась по дороге, перескакивая с полосы на полосу, подрезая, ныряя, проскакивая, временами яростно сигналя и то и дело бросая пассажиров по салону то в одну, то в другую сторону на виражах.

Женя напряжённо размышляла.

– Можно попробовать… – начала она, сморщив лоб и снова поворачивая голову к командиру.

Её швырнуло прямо на него, когда «девятка» резко заложила вираж вправо и на огромной скорости пересекла проезжую часть всем наперерез, и она, уже падая боком, увидела идеально прямую линию пулевых отверстий с потрескавшимися краями в лобовом стекле.

– Мы уже почти у метро! – заорал командир, одной рукой поддержав её под локоть и другой уперев откидной приклад автомата себе в плечо. – Давай туда!

Завизжали тормоза и машина опять на миг завиляла, затем её бросило боком вперёд и она встала, уткнувшись колёсами в высокий бордюр.

Женя вывалилась из машины одновременно со всеми – сразу вниз, как учили, правым плечом на асфальт.

– Трещотку не беру! – крикнула она, переворачиваясь через спину, чтобы погасить удар от падения. – Тяжёлый! Пользуйтесь! – последнее слово заглушил грохот очередей сразу трёх автоматов, прикрывающих её отход.

Она, продолжив инерционное движение переворота, выпрыгнула на ноги, перескочила низенький железный заборчик, отделяющий тротуар от узкой травянистой полосы возле проезжей части, и, низко пригибаясь, сразу метнулась опять во дворы, срезая угол.

Несколько пуль с шорохом вспороли воздух над её головой, Женя на бегу экономно повернула голову влево, одновременно выдёргивая из-за пояса ствол, уловила неясное движение тёмной сжавшийся за древесным стволом фигуры и выстрелила – не целясь, просто всей душой прочувствовав траекторию, необходимую пуле, чтобы попасть объекту прямо в лоб – из его черепа алой полосой выплеснулся мозг, объект отлетел назад и остался там лежать, картинно раскинув руки, как при невинной детской игре в войнушку между нашими и ненашими.

Женя с разбегу перемахнула сразу две стоящие рядом посреди двора скамейки, пронеслась через двор в стремительно густеющих после захода солнца сумерках, выскочила в следующий двор, каким-то внутренним зрением уловила суетливые нырки и приседания на противоположной стороне двора и, не снижая скорости, вскинула пистолет на уровень глаз, оттопыривая мизинец, как старая алкоголичка со стаканом в руке. Она выстрелила несколько раз аккуратно и прицельно, экономно расходуя патроны, тут же добежала до этого места, перепрыгнула подряд некоторые из ещё тёплых трупов, снова выбежала из двора, гибкой изящной змейкой проскользила меж бабулек, торгующих всякой всячиной на пятачке возле станции, с разбегу толкнула тяжёлую стеклянную дверь и окунулась в неповторимый столетний запах пыли, электричества, резины и пота, навечно поселившийся в московском метро со дня его открытия.

Она мельком уловила необычное движение одиноко стоящего чуть в стороне мужчины незапоминающегося вида и прыгнула к нему, уже фиксируя разворачивающиеся, доставая стволы, фигуры в другом конце помещения, Женя на лету поймала поднимающуюся руку с пистолетом в захват, резко повернула чужое потное тело спиной на себя, загородилась им, как щитом и открыла беглый огонь, едва достав пистолет из боковой кобуры, прямо от бедра, как все эти долбаные киношные ковбои, и тут же услышала ответные звуки выстрелов. С многоголосым криком кинулись во все стороны посторонние люди, несколько пуль ударили в её живой щит одновременно и он тут же перестал быть живым, даже раньше, чем выстрелы Жени раскидали в виде трупов тех, кто по нему стрелял, тут прянули в стеклянные двери ещё несколько человек, вытягивая вперёд руки с оружием, ещё несколько пуль с чавканьем погрузились в вязкую плоть, мертвец в её руках уже падал боком, уронив руки вдоль боков, и Женя, падая вместе с ним, успела перевести ствол в направлении новых целей и опять выстрелила несколько раз.

Она сбросила с себя обмякшее тело, вскочила в полный рост и длинным прыжком, больше напоминающим короткий полёт, прямо с места вымахнула, широко расставив ноги, на движущиеся перила эскалатора, опрокинулась на спину, упираясь локтевыми суставами в перила, передвинула ноги так, чтобы и они лежали на перилах голенями, покрытыми джинсовой тканью, и заскользила вниз на этих четырёх точках, обгоняя равнодушно ползущие под ней чёрные ступеньки со скорченным там и сям фигурками испуганных пассажиров среди разбросанных сумок, лежащих, прикрывая руками головы и пряча под себя детей.

Женя соскочила с перил внизу, на ходу прокачивая взглядом пустынную станцию, сразу заметила простенького на вид мужика, жавшегося среди прочих испуганных людей, но не так, как они все – тот зыркнул на неё волчьими глазами и сразу вырвал из-за спины руку с пистолетом.

Он уже поднял ствол почти до уровня её головы, когда Женя ударом ладони справа сломала ему запястье, одновременно отшибив пистолет с линии прицеливания, и той же рукой из внутреннего положения, которую та приняла, наотмашь хватила тыльной стороной до предела расслабленной кисти в середину лба – он не сумел или не успел ни спассировать, ни самортизировать удар, старый добрый русский «шеелом», и Женя, устремляясь к стоящему на ближних путях поезду, направляющемуся в Центр, успела услышать слабый хруст его шейных позвонков, и сразу задвигались, задёргались другие, неразличимые, словно прозрачные, в тусклом воздухе подземелья фигуры, и Жене пришлось заскочить за тумбу с завитушками, упёртую в потолок, и снова открыть огонь, но тут послышалось равнодушное

– Осторожно, двери закрываются…

Нужный ей поезд тронулся, и она подумала, что ей совсем ни к чему застрять здесь на станции, ввязавшись в перестрелку с численно превосходящим противником, навскидку подстрелила самого резвого, уже бегущего к ней вдоль полосы таких же тумб на противоположной стороне, уловила движение слева, с ходу застрелила и его, и уже рванувшись к поезду, набирающему скорость, сияя ярко освещёнными окнами, поймала на мушку дёрнувшегося ей наперерез ещё одного и, мягко удерживая его под прицелом с поправкой на своё движение, на его движение и на возможные помехи виде этих клятых тумб, улучила момент и придавила собачку.

Удар пули отшвырнул ретивого умника вбок, освободив ей дорогу, и Женя что есть мочи побежала рядом с последним вагоном неотвратимо втягивающегося в тоннель поезда, всей кожей ощущая, как бросились вслед за ней все эти крысы в человеческом обличье, вокруг неё звонко защёлкали пули о мраморный пол, стены и тумбы, она стиснула зубы, ещё раз обернулась и с ужаснувшей её своей близкостью дистанции влепила настигающему её, поднимая пистолет, шустрому здоровяку в авангарде пулю в переносицу, мигом перевела ствол на движущееся вровень с ней окно поезда, мгновение помешкала, выбирая траекторию полёта пули таким образом, чтобы не зацепить кого-либо из оцепенело таращащихся на неё пассажиров, всё так же, как бараны, торчащих там в полный рост, и выстрелила в стекло.

Стекло рассыпалось в мелкие сверкающие пластиковые осколки с сухим, еле слышным в грохоте пальбы и вое поезда шорохом, люди внутри вагона наконец-то очнулись и с воплями попадали на пол, прячась под стены и скамейки, Женя ускорила бег, примеряясь к ходу поезда, мельком взглянула вперёд на неотвратимо вырастающую на её пути стену возле полукруглого зева тоннеля, вдохнула, выдохнула, затем вдохнула глубже, чем обычно, и, не став выдыхать, сохраняя воздух внутри лёгких, сделала два прыжка длиннее, чем все предыдущие, и оттолкнувшись обеими ногами одновременно, прыгнула в пустой оконный проём с торчащими по краям осколками головой и правым плечом вперёд.

Она ударилась плечом о скамейку под окошком, отгибая голову влево, скувыркнулась с неё на испуганно вскрикнувшую женщину на полу, дико заорала на весь вагон:

– Милиция!!! Всем лежать!!!

Соскальзывая с женщины на пол, и тут же развернулась обратно, поднимая твёрдо выпрямленной рукой ствол в сторону окна, и вовремя – там уже вцепились снаружи в нижнее ребро белые пальцы, красное, разгорячённое погоней лицо замаячило в проёме, и преследователь уже примеривался прыгнуть, когда Женя аккуратно и быстро прицелилась ему в самую середину лба и нажала на курок, его отшвырнуло, закрутив юлой, тут же полукруглые стены тоннеля благословенным объятьем обняли вагон со всех сторон, и все окна залила пахнущая тёплым подземным ветром темнота, и тогда Женя смогла наконец-то выдохнуть воздух из груди.

Она села на полу, привалившись спиной к скамейке и, хрипло и тяжело дыша открытым пересохшим ртом, первым делом начала перезаряжать пистолет вздрагивающими от напряжения пальцами.

В использованной обойме ещё оставалось пара-тройка патронов, тем лучше, значит, в стволе патрон тоже есть, можно не тратить время на передёргивание затвора, да и вообще, в хозяйстве всё может пригодиться – она по-куркульски, хозяйственно прибрала не до конца опустевшую обойму в грудной карман с застёжкой-молнией.

Поезд с ровным воем мчался, ввинчиваясь в подземелье, мимо с огромной скоростью проносились однообразные серые стены, через равные промежутки перечёркнутые сверху донизу толстыми жгутами кабелей, тревожный ароматный ветер врывался в пустой оконный проём, охлаждая горячий женин лоб, и она быстро думала, сжав и сморщинив нежные розовые губы и держа оружие на правом колене, готовая каждую секунду снова пустить его в ход и на всякий случай не упуская из поля зрения никого из присутствующих, пусть даже они вроде не имеют к преследователям никакого отношения, сами напуганные до смерти и больше всего явно желающие не привлекать к себе её смертоносного внимания.

Так! Что имеется на данный момент в этой самой пресловутой объективной реальности, данной нам в ощущениях, существуя независимо от них?

Самое положительное то, что, судя по всем признакам, преследователей в поезде нет, здесь в вагоне все лежат вповалку носами вниз, не смея даже пошевелиться, а вагон последний – она успела-таки заскочить в последний вагон, а из тех никто не ожидал от неё такой прыти, так что заранее занять позиции в поезде они и не подумали, уверенные, что сделают её прямо на станции, ещё на подходе, потому-то и гнались за ней так очумело, вдруг поняв – если ей удастся запрыгнуть в поезд, она уйдёт.

Так и случилось. А значит, у них вариант остался лишь один – начать охоту снова, по её горячим, пахнущим чужой кровью и её порохом следам. А следы ведут в сторону Конторы, куда этот поезд как раз сейчас её и несёт. Значит, им потребуется обогнать поезд на машине, что несложно, это ведь только кажется из-за близко проносящихся назад стен, что вагон несётся с бешеной скоростью, в действительности же он движется гораздо медленнее хорошей тачки с хорошим водилой за рулём, этот хренов вагон, вообще, строго говоря, ползёт, как черепаха, и всем тем шустрикам ничего не стоит успеть через два-три перегона подготовить ей на какой-нибудь очередной станции торжественную встречу… во всех смыслах и, главное, на всех уровнях: в прямом, а не в переносном смысле – и на земле, и на входе, и на эскалаторе, и на самой станции под землей.

Вот только до следующей станции им поезд не обогнать, как бы медленно он ни тащился – пока поднимутся (или пока свяжутся с верхом и всё разъяснят), пока тачки тронутся, пока выедут на маршрут, пока разгонятся… А прямо там, на следующей станции, у них в резерве никого быть не может, это всё-таки женина страна, это её Россия, здесь она живёт, а не эти полудурки, и армии у них здесь наготове под рукой никогда не было и никогда не будет.

На первый-то взгляд, их довольно много, но это любая спецслужба в любой стране, если поднимет по очень серьёзной причине всех, поначалу вызовет у оппонентов шок обманчиво безграничными людскими ресурсами, но всё, на что обычно в таких случаях у чужой внедрёнки хватает резервов, в данном случае уже почти исчерпано: перестрелки, погони, опять стрельба… Так дольше продолжаться не может, времени и людей у них уже в обрез, и если они не сделают Женю достаточно быстро, им останется только выходить с поднятыми руками или, как камикадзе, на хрен, по-собачьи дохнуть одному за другим под всё усиливающимся огнём.

Женя облизнула губы и мрачно сплюнула тягучей жаркой слюной на пол, постаравшись ни на кого не попасть.

Значит, рисковать и тратить крохотные остатки возможностей на попытку выловить её на следующей же станции, рискуя её там не застать и при этом попасть под перекрёстный огонь российских силовых структур – наши ведь давно уже на ногах и сейчас стремительно заплетают вокруг них невидимые смертельные кружева облавы! – им совершенно не с руки, небольшой резерв времени, который у них оказался в загашнике благодаря фактору внезапности и который они, если подвести предварительные итоги, растратили так бездарно, уже почти на нуле.

Женя машинально крутила пистолет на указательном пальце то туда, то сюда, опять же как киношный ковбой, вычищенная воронёная сталь при каждом обороте оружия отбрасывала на её нахмуренное лицо тусклые блики.

А как бы она поступила сейчас по их мнению, в русле их блядской, извращённой, нечеловеческой логики. Хмммм, тут вообще-то всё просто – на её месте они захватили бы поезд и пассажиров взяли в заложники, убивая всех, кто не понравится. У них-то там поезда в подземках имеют сообщающиеся между собой вагоны, что само по себе наводит на мысль о том, что следует пройти в кабину машиниста и упереть ему в затылок ствол, а там – с ветерком помчаться к нужному месту. Не будут же власти улавливать несущийся на полной скорости поезд с сотнями ни в чём не повинных людей в глухой тупик или подрывать его минами на пути. А тот факт, что у нас-то вагоны между собой не сообщаются, тех с такой заманчивой мысли не собьёт – какая, собственно, разница, откуда залезть в кабину машинистов: прямо, с крыши, сбоку или бегом на следующей станции? – коль скоро в их гнилые мозги влезла мысль о захвате поезда, они не будут размышлять над способами, которыми она её реализует.

Женя перестала крутить на пальце пистолет и лёгким движением перекинула его в левую руку, даже этого не заметив, не важно, какой рукой держать оружие, она всё равно, как граф Атос, одинаково хорошо владеет обеими руками.

Ну-ссс, и что же все эти умозаключения нам дают? Каковы выводы?

Не выводы, а вывод, поправила она себя, один-единственный полностью, всецело и абсолютно несомненный вывод – что на следующей станции её уж точно никто не будет ждать, раз уж они предполагают, что поезд теперь несётся в Центр на полной скорости, проезжая все станции без остановок, им ведь теперь так быстро не подготовить ей приём.

Они теперь постараются проскочить вперёд как можно дальше и постараться либо подстрелить её влёт прямо в кабине проносящегося электровоза, когда она будет проезжать одну из станций, хоть из стрелкового оружия, хоть из гранатомёта, либо заминировать опять же где-то подальше пути, это тоже несложно – незаметно для кого бы то ни было заскочить со станции в тоннель, поставить, например, растяжку, и так же незаметно выскочить назад, к мирно снующим вокруг людям.

Вой поезда равномерно начал стихать и становиться более низким – поезд ощутимо сбавлял ход, явно подходя к станции, и Женя вскочила на ноги одним пружинистым прыжком. Нагретый ладонью пистолет уютно устроился на своём законном месте в плечевой кобуре. Она мимолётно прошлась по другим местам расположения единиц лёгкого стрелкового оружия, удостоверилась в их наличии, проверила заодно наличие гранат и патронов, и затем помотала головой и поводила вперёд-назад плечами, разминая мышцы.

Итак, решила она, следующая станция полностью свободна от любых нетерпеливо ожидающих делегаций, а значит – спасибо за приятную компанию и содержательную беседу в дороге, уважаемые попутчики, мне пора выходить.

И тут же в окна хлынул свет электрических ламп и столбы станции всё медленнее и медленнее замелькали мимо.

Женя не стала дожидаться полной остановки поезда и изумлённых ахов и охов окружающих. Она вспрыгнула на нижнее ребро оконного проёма, ухватившись рукой за верхний край, примерилась, и легко соскочила вперёд, по ходу движения, пробежала несколько шагов, гася инерцию, и быстро смешалась с толпой, прокладывая путь к ползущему наверх эскалатору. Несколько человек с изумлением проводили её взглядами, но никто не попытался её остановить, а тем более приставать с расспросами, и она благополучно достигла чёрных движущихся ступеней и поплыла вверх, стоя спокойно и не торопя события.

Ни у выхода, ни на улице её никто не поджидал. Она, не привлекая к себе чьего-либо внимания, проскользнула к стеклянным дверям, исподлобья поглядывая во все стороны, перебежала проезжую часть и быстрым шагом спешащей по своим будничным делам горожанки двинулась в толпе пешеходов по мостовой.

И тут же, как по заказу, ожил микро-наушник.

– Женя, – негромко заговорил Маник-Пенник, – помощь на подходе, ты там ещё немножко продержись. Двигайся спокойно, пока что ты находишься вне зоны их активности, хотя и очень недалеко, да и к тому же как раз между двумя крупными частями их сил. Не рановато слезла с поезда?

– Нет, – коротко отрезала Женя, не вдаваясь в ненужные объяснения, и подумала, что всё правильно, кое-кто из врагов завяз в позиционной войне на прежних позициях, какая-то часть сорвалась за ней вдогон и проскочила мимо, как она и предполагала, вот и приходится теперь бедной девушке проскальзывать по узкой перемычке между двумя крупными отрядами.

– Ладно, – покладисто согласился майор. – Имей в виду, у второй группы тоже потери, пока они оборону держат, но если что, до подхода помощи на всякий случай рассчитывай только на себя.

От этих слов Женя на мгновение закрыла глаза от отчаяния и боли. Последняя фраза означала, что остатки второй группы почти обречены, почти не имеют шансов выйти из перестрелки живыми, и в Конторе их уже не учитывают как фактор в расчётах и планировании дальнейших оперативных действий.

– Вы слишком рано их списали, – сквозь зубы процедила она. – Я уверена, что вторая бригада ещё сможет существенно повлиять на ситуацию… в момент, когда мы все будем этого меньше всего ожидать.

– Дай Бог, – осторожно согласился Маник-Пенник. – Я сам хочу этого всем сердцем. Мы, кстати, с её командиром вместе учились в школе ФСБ. Сидели за одной партой на четвёртом курсе. Ладно, до связи. Давай держись, – он помолчал, и Женя уже подумала, что он отключился, когда его голос неожиданно и гораздо более жёстко вновь зазвучал в наушнике:

– У тебя какая-то очень важная информация, раз они подставили под удар всю свою резидентуру вместе с нашими продавшимися русскими. А значит, капитан Бондарева, выжить любой ценой, по возможности не проявляя никаких чудес героизма и не взирая ни на какие потери. Это приказ! Выполняйте! – и добавил уже своим обычным мягким тоном: – Пока, Женя. Удачи!

Женя продолжала движение, чувствуя, как у неё онемело лицо. Последняя, если не считать пожелания удачи, сентенция Марика не подразумевала никаких двойных толкований. «Выжить любой ценой» – лицензия на ВСЁ! Включая любые разрушения и любые жертвы, в том числе среди своих и… среди мирного населения.

Право ни перед чем ни останавливаться, что это ни было и кто бы это ни был. Выжить любой ценой. Женя нервно моргнула. Случайные прохожие, по несчастью оказавшиеся в зоне действия брошенной гранаты. Ни в чём не повинные пешеходы, на свою беду оказавшиеся на пути её автомобиля, если таковой удастся сейчас добыть. Ничего не подозревающие дети, попавшие под шальную пулю, случайно пошедшую не по той траектории и не под тем углом. Всё это и многое, многое другое входит в «любую цену» – в счёт, по которому ей никогда не придётся расплачиваться ни перед кем… если не считать Господа Бога и собственную совесть.

Она шла по улице, всё ускоряя шаг и жадно вдыхая в себя прохладный вечерний – нет, уже ночной – воздух, она почти бежала, словно стремилась вырваться куда-нибудь на безлюдное место, где не будет всех вот этих спешащих по своим делам людей, перед которыми она в ужасе клонила голову, не смея поднять на них свой преступный взор, которые уже словно всё знали и уже словно смотрели на неё суровыми осуждающими глазами без прощения и снисхождения – они шли навстречу ей рядами и колоннами, без обычных улыбок и разговоров, с мёртвенно бледными лицами в белёсом свете зажёгшихся фонарей, и их строгие, вопрошающие белые глаза отливали кровавыми бликами и смотрели на неё в упор, не мигая и ожидая ответа, Женя уже незаметно для себя сместилась вбок, к самой кромке тротуара, теперь она шла, прижимаясь к стенам домов и горбясь под невыносимой тяжестью этих взглядов, суетливо ища, как заразная чумная крыса, щёлочку, куда она могла бы нырнуть, где могла бы спрятаться, затаиться, скрыться навечно от беспощадного людского и Божьего суда, где могла бы закончить свои дни, весь остаток жизни хоронясь в чревах дренажных труб и затхлых подвалов, не смея выходить к людям на свет, как не смеют выходить к ним палачи и прокажённые, не смея вернуться обратно в тепло и свет нормальной человеческой жизни, не смея переступить обратно ледяную черту, навек отделившую её от них, навеки запершую её в сплошном, стоячем чёрном пространстве мёртвого безлюдного мира, откуда нормальные человеческие лица видны лишь сквозь адскую, искажающую их черты призму бесконечности, откуда невозможно докричаться до близких и друзей, откуда никогда не доносится к людям, на их счастье, ни один звук.

Ну, наконец-то маленький тёмный переулок – наверное, пристанище отщепенцев, бродяг, выродков и нелюдей, таких, как она.

Женя торопливо вильнула за угол, воровато оглядываясь на снующих туда-сюда по оставленной позади ярко освещённой улице прохожих, и погрузилась, как в трясину, в тугую, безмолвную тьму. Теперь она смогла перевести дух, прячась на корточках за мусорным баком возле выщербленной, замшелой стены.

– Значит, «любые потери»? – затягивая гласные и почему-то нажимая на букву «р», провыла-прорычала она в темноту и с чуткостью ночной гиены опасливо оглянулась вокруг, втягивая голову в плечи. – Не дождётесь, бля!

– Женя!!! – вдруг заорал в её ухе ещё чей-то голос. – Женя, откликнись!!! Женя, выходи на связь!!!

Господи, ну кому опять нужна Женя? Чего вы все к Жене пристали? Что вам всем от Жени надо? Оставьте же вы все Женю в покое!

– Женя!!! – продолжал надрываться голос. – Женя!!! Женя, ответь!!! Женя, если ты меня слышишь, учти, тут все они сорвались куда-то, прекратив со мной перестрелку. Они, наверняка кинулись тебя искать, раз ты пробилась сквозь тех, кто был у тебя на пути, и ушла от тех, кто был у тебя на хвосте. Если начнут прочёсывать дворы всеми оставшимися силами, вполне смогут тебя и вычислить, так что ускорь движение, Женя, не дай им себя настичь.

Какой умник. Ты ещё всего не знаешь, цицерон – например, того, что те, кто был у неё на пути и те, кто был у неё на хвосте, не нашли её где искали – на последующих станциях – а значит, будут прочёсывать примерный ареал её движения с противоположной стороны, навстречу тем, кто будет прочёсывать его со стороны этой, а поскольку перемычка между ними невелика, то они её обязательно вычислят и постараются соединиться, взяв её в окружение, там профессионалы, цицерон, для них плёвое дело вынюхать человечка, сколько бы он ни прятался за мусорным баком среди крысиных объедков и засохшего человеческого дерьма.

И тогда у них в руках будет полная и окончательная победа, и добровольные жертвы все тех, кто остался погибать позади, прикрывая её отход, окажутся напрасны, тогда никто в Конторе не узнает о том жутком, нечеловеческом плане, который они начали реализовывать в России и о котором пока что догадалась лишь Женя одна, и тогда их план будет реализован, и тогда… России конец. В самом прямом, физичеком смысле, без всяких войн, атомных бомбардировок, стрельбы и вторжений России конец, Россия будет обречена, её окончательная гибель станет лишь вопросом времени – не такого уж продолжительного времени, времени, достаточного лишь для того, чтоб вырастить одно поколение. Всего одно!!!

Женя устало закрыла глаза, и сразу навалился на неё непроницаемым одеялом короткий, душный сон, резко ударил в лицо обжигающий морской бриз, перед её внутренним взором взметнулись гладким расплавленным стеклом тяжёлые чёрные валы океана, далёкий флаг над стройными рядами отдающих честь моряков забился, заплескался под потоком ветра холодным бело-голубым пламенем, словно танцуя под еле слышный отсюда гордый бравурный марш, с рёвом вздулись возле стальных корабельных бортов буруны, впуская в чрево корабля солёную океанскую воду, и начищенная до нестерпимого блеска медь крайней справа в оркестре, изогнутой, как улитка, трубы геликон, отразил в женины очи ослепляющий солнечный луч, заставив её зажмуриться, словно от боли…

– Как давно они за мной пошли? – спросила Женя и встала в полный рост, как распрямившаяся пружина.

 

Она бежала по тёмным улицам, дворам, переулкам и аллейкам, ровно и размеренно дыша, держа руку на пистолетной рукоятке за поясом впереди, хоронясь в провалах чёрных теней, скрывающих её от беспощадного света ярких ламп. Свежий ночной запах зелёных лесных массивов и цветов втягивался в её лёгкие, возвращая ясность мышления и пробуждая прежнюю энергию, и сердце стучало ровно и мощно, исправно нагнетая мышцы кровью и кислородом. Она бежала в спокойной, рассчитанном темпе, экономя силы и дыхание, но не позволяя себе расслабиться, как на марш-броске, стремясь покрыть как можно большее расстояние до цели, прежде её возьмут в оборот в обоих смыслах: в прямом и в переносном. До решающей схватки по словам недавнего собеседника, командира бригады Бис, оставалось совсем немного, но и он, конечно же, бросив изрешеченную машину, в точно таком же хорошем, размеренном профессионально поставленном темпе бежал к ней на помощь, тоже удерживая руку на кобуре, и всё ближе были группы поддержки, тоже готовые с ходу вступить в бой.

И всё равно – Женя это знала – первый удар объединённых сил врага ей придётся принять на себя в одиночку и в одиночку придётся продержаться до подхода помощи, до которой не продержаться никак нельзя, а значит – ей придётся продержаться, придётся и всё! Она это знала и спокойно собирала в комок остатки сил, накачивая сердце, плоть и мозг кислородом и адреналином, крайне необходимыми ей сейчас в конце долгого и трудного пути, залитого её потом и кровью врагов.

Она бежала, как летела, смутным беззвучным призраком, то обманчиво проявляющимся в ярких полосах света, то исчезающим в непроницаемых тенях, спокойно и глубоко дыша по обычному счёту: три шага – вдох, четвёртый шаг – выдох. До цели оставалось совсем немножко, оставалось буквально чуть-чуть, и всё, что требовалось для окончательного победного результата – продержаться до подхода помощи и вместе с ней пройти сквозь полчища врагов, и она знала, что пройдёт сквозь эти полчища, потому что не пройти было нельзя.

Женя вбежала уже в десятый или двадцатый двор, когда они наконец появились, и она невольно вздохнула с облегчением, это проклятое ожидание схватки и необходимость напряжённо и чутко вслушиваться и вглядываться в окружающую темноту, выматывали её, высасывая энергию и силы, теперь же этой проблемы не существовало – вот они встретились лицом к лицу и можно не зыркать глазами по попадающимся навстречу тёмным провалам меж домов, осталось только драться, а это было легче, чем красться, как бездомная кошка по непроницаемым теням.

Они шли её навстречу цепью, строго по науке прочёсывая территорию, и она заметила их первой, что дало ей преимущество и крохотный шанс проскочить первую цепь быстро и легко – она, не снижая темпа бега, одну за другой бросила в них три гранаты: в центр и на фланги, и тут же выхватила два пистолета, пока гранаты ещё были в воздухе, так что сразу после тройного близкого взрыва смогла открыть огонь с обеих рук, на полной скорости продолжая бежать вперёд.

Ей всё удалось. Никто с той стороны не успел даже опомниться, а уже гулко ударили подряд три взрыва, мучительно закричали исхлёстанные осколками умирающие люди, и тут же неторопливо, прицельно захлопали пистолеты в её руках, и через миг всё было кончено, она, словно ветер, пронеслась мимо раскоряченных, частично неподвижных, частично бьющихся в конвульсиях тел, нырнула в следующий двор и увеличила было скорость, но здесь эффект неожиданности ей не удался – в следующей цепи людишки оказались не глухими, и вот уже послышались впереди неразборчивые яростные команды, чёрными слизнеобразными сгустками замелькали перед ней в отдалении неуловимые фигурки, и первая автоматная очередь прошелестела для первого раза достаточно высоко над её головой, но тут же ударила вторая, пришедшаяся ей под ноги, и Женя прокомментировала вслух:

– Перелёт… Недолёт…, – метнувшись в сторону под защиту нескольких гаражей.

Она рыбкой проскользнула сквозь узкий межгаражный проход, выскочила с другой стороны, двумя выстрелами подшибла двоих кинувшихся к ней, паля почём зря на бегу, шустриков, зигзагами, уворачиваясь от яростного шквального огня с левой стороны, где ей удалось оставить основную часть цепи, перескочила освещённое пространство, слегка подпрыгнула, туго поджимая ногу и затем, резко выпрямив её с колена, угодила носком кроссовки по сонной артерии невесть откуда тут взявшегося человечка, на лету, уже приземляясь, выхватила автомат из его мёртвых рук и с оборота хватила длинной очередью веером по оставшимся сзади – вновь раздались крики умирающих, чужие пули защелкали по стенам возле неё, она вновь, не прекращая движения, ударила в ответ несколькими короткими очередями, чтобы их слегка угомонить, с наслаждением слушая знакомую звонкую песню разлетающихся по асфальту отработанных гильз, и автоматный затвор сухо щёлкнул, израсходовав последний патрон.

Женя сделала глубокий вдох, сбрасывая тяжёлое тело автомата с уставших рук, снова выдернула из-за пояса два своих пистолета и побежала, огрызаясь назад расчётливым одиночным огнём, вправо по косой линии, где, по её расчётам, кончалась вражеская цепь – ведь не могли же они, в самом деле, в чужом городе, в чужой стране, на её Родине растянуть её так далеко.

Она выбежала на свободное пространство, заслонённое от выстрелов преследователей торцом очередного дома, и, каким-то звериным чутьём уловив резко замерцавшие впереди огоньки, бросилась ничком на землю, уходя от прянувших в ней стайки раскалённых кусочков металла, тут же перекатилась вбок, к шершавому стволу дерева с толстыми корнями, уходящими в почву, и затаилась среди этих корней, вжимаясь в землю и приподнимая голову, чтобы уяснить себе изменившуюся тактическую ситуацию.

Уяснять особо было нечего. Сзади были враги, которые вот-вот выбегут следом за ней из-за дома, спереди были враги, прижимающие её к земле плотным непрерывным огнём, и всё обозримое пространство вокруг неё простреливалось ими насквозь. Это было окружение, классическая западня, не имеющая никакого выхода. Женя покрутила головой, быстро анализируя оставшиеся возможности. Можно попробовать пойти на прорыв обратно, где её, вообще-то, уже скорее всего не ждут – к тому же они сейчас мчатся следом за ней на всех парах, и, неожиданно, как тень отца Гамлета, появившись перед ними, она может вновь попытаться использовать фактор внезапности, тем более теперь это будет бой на очень короткой дистанции, дистанции стрельбы в упор, всегда и неизбежно переходящей в дистанцию прямого рукопашного контакта, в каковой форме научной дискуссии она всегда умела выдвигать со своей стороны чрезвычайно убедительные аргументы, и Женя приготовилась поступить именно так.

Она достала предпоследнюю гранату и взглядом измерила расстояние до тех, что были впереди, поливая её бешеным беспорядочным огнём. Следовало их слегка охолонуть перед броском обратно, чтобы они не палили ей в спину. Она зацепила большим пальцем металлическое кольцо и слегка приподнялась на коленях и одном локте, вытянув руку с гранатой вдоль бедра, чтобы размах был побольше..

Сначала ей показалось, что ей что-то попало в глаз, на миг загустив плотнее, чем все остальные, далёкую тень у противоположного торца здания. Затем она подумала, что это, наверное, ветки деревьев качнулись под ветром, уплотнив мглу и создав иллюзию едва уловимого движения в её глубине. А затем она увидела совершенно ясно, как бежит к ним последний из тех, с кем она совсем недавно и так давно вылетела из здания на Лубянке по Готовности Ноль – он бежал как будто в замедленной съёмке, страшно медленно и плавно выбрасывая вперёд ноги, и так же плавно и медленно развевались в такт бегу за его спиной полы непритязательного пиджака, вот он на миг исчез из вида, нырнув в очередной участок затемнения, вот снова появился в поле видимости, и теперь он вытягивал вперёд параллельно друг другу обе жёстко выпрямленные руки с зажатыми небольшими предметами, плохо различимыми в изменчивом, искажающемся под ночным ветром свете нечастых фонарей, Женя на всякий случай моргнула, чтобы уж до конца исключить возможность соринки в глазу или мимолётной галлюцинации, связанной с первыми симптомами боевой усталости, но в этот момент небольшие предметы в его руках неярко заблистали быстрыми, размеренными вспышками, и Женя поняла, что командир второй группы открыл огонь.

Внезапный беглый прицельный огонь с тыла произвёл на линию врагов ошеломляющее впечатление и дал ошеломляющие результаты.

Расчётливые и меткие, несмотря на то, что производились с движущейся базы, выстрелы хладнокровного, несуетливого профессионала за считанные секунды буквально ополовинили кучкующуюся за деревьями и кустами группу и внесли в её ряды сумятицу и неразбериху. Раздались крики и стоны раненых и умирающих, линия нападающих изогнулась, исказилась, бугрясь бросившимися бежать боевиками, и внезапно смялась в мешанину из мёртвых, умирающих и живых, беспорядочно и неприцельно палящих во все стороны, явно не успев понять, откуда на них обрушился непрерывный ритмичный огонь, методично и беспощадно выкашивающий их ряды, в каковое благое дело Женя тоже не преминула внести свою лепту, мигом разжав рычаг гранаты и так и не потянув кольцо, и уже одновременно с этим начав стрелять с левой руки, закинула гранату обратно в специальный внутренний карман куртки, тут же выхватила этой же, правой, рукой ещё один пистолет и в следующий миг его низкий гортанный рёв присоединился к грохоту её пистолета в левой, существенно усилив и без того адскую какофонию вмиг ставшего суматошным и беспорядочным боя, враги завертелись на месте, падая в предсмертной агонии один за другим, и тут неостановимо несущийся а них в атаку оперативник оказался в непосредственной близости, он выпустил из рук разряженные пистолеты и заорал яростным голосом, легко перекрывшим невероятный шум и отчётливым эхом заметавшимся среди домов:

– Женя!!! Давай!!! и выпрыгнул, словно взлетел, в воздух, вперёд-вверх под грамотным, хорошо просчитанным углом в 45 градусов, разворачиваясь в воздухе ногами вперёд, и в следующий миг приземлился в самом центре вражеской толпы, на лету подбив пятками сразу двоих, и тут же, как вентилятор, завертелся, заработал руками и ногами во все стороны, сокрушая окружающих его ненавистных ублюдков с такой скоростью, что на миг показался Жене похожим на многорукого бога Шиву, у которого за время, прошедшее с того момента, когда она его видела последний раз, успели отрасти ещё и много ног.

Женя, на лету снова выхватывая из кармана предпоследнюю гранату и сдёргивая кольцо, скакнула на миг обратно к углу, из-за которого вот-вот должны были появиться боевики предыдущей линии преследователей, забросила её, не прилагая особого усилия, учитывая, что те уже вот-вот должны достичь с той стороны поворота, низом вдоль земли в близлежащую часть пройденного двора и кинулась в сторону рукопашной схватки на прорыв, сопровождаемая близким гулким грохотом взрыва за спиной.

Она неслась вперёд длинными пружинистыми прыжками, как преследующий добычу гепард, пригибаясь на случай внезапного обстрела, с лёгкостью перелетая все оказывающиеся на пути скамейки, песочницы и столы и попутно ведя аккуратный прицельный одиночный огонь в самую гущу битвы, выщёлкивая врагов одного за другим, чтобы успеть помочь, пока она ещё здесь, погибающему за неё в страшном рукопашном бою другу хоть немножко, она промчалась мимо в метрах десяти от ого места, где он яростно метался, похожий на какую-то неуловимую расплывчатую тень порхающего ночного мотылька, и на её глаза вдруг навернулись горячие, обжигающие, как кислота, беспомощные слёзы, и она стряхнула их, яростно мотнув головой, когда уже оставила раскалённое поле битвы позади.

И тогда Женя резко снизила темп.

- Так дело не пойдёт, - сказала на сама себе вполголоса и, неспешно закурив, побрела неторопливой походкой человека, которому есть над чем подумать.

Думала она недолго, все было очень просто – у неё теперь не осталось поддержки, она одна. А это означает, что ни сзаду, ни спереду ей больше никто не подскажет, что и как, а исключением Маника-Пенника, который на своём мониторе не может видеть всего просто потому, что ВСЁ не могут видеть ни камеры, ни спутники, а значит человечки, тем более знающие, что в наших танцах к чему, всегда, как крысы, найдут укромные местечки, чтобы заховаться в засаде, и укромные тропки, чтобы пропустить её вперёд и радостным сюрпризом подобраться к ней со спины. Все эти укромные местечки и укромные тропки Женя знала наизусть по всей Москве, но проблема заключалась в том, именно в той части, в которую она сейчас вступает, в старой Москве с её бесконечными «памятниками», как говорят, «архитектуры», а по сути старенькими домами, наляпанными так и сяк, таких местечек и тропочек слишком много и все, что называется, разнонаправленные, то бишь, как ни вертись, а всё равно подставишь кому-то нежную симпатичную попу. Требовалось уяснить тактику и стратегию движения противника, а уж в русле неё определить все эти долбанные местечки и тропочки, где её и будут поджидать, ибо согласно тихо ненавидимому Женей в школе ФСБ курсу тактики и стратегии передвижения боевых подразделений в городе, ежли двигаешься вот так, то местечки и тропочки можешь использовать лишь эти, но не в коем случае не те, а ежли двигаешься вот эдак, то с точностью до наоборот, местечки и тропочки можешь использовать лишь те, но ни в коем случае не эти. А узнать эту долбанную тактику и стратегию движения противника возможно лишь у самого противника, и узнать возможно лишь одним способом – с противником потолковав.

А значит, Жене срочно требуется противник.

Требуется «язык».

И словно в ответ на её нескромные девичьи мечты из-за угла навстречу вывернули две заблудшие машинки.

«Либо ёбнулись, либо в русле тактики и стратегии разбились на «двойки»… вот так тактика!, вот так стратегия!, прости, Господи, не уважают старушку Женю… камикадзе, бля», - радостно прокомментировала сей факт Женя и, привесив к губе дымящуюся сигарету, выстрелила несколько раз.

Не очень торопливо она пошла к приткнувшимся под разными углами в разные стороны тачкам, не спуская глаз с шевелящейся в салоне одной из них тёмной фигуры оставленного ею до поры до времени в живых. Тот ёрзал и ворочался в глубине, вот распахнулась дверца, он вполне грамотно вывалился из машины боком на землю и из данной позиции попытался сразу же её запулять. Женя выстрелила ещё два раза. Оба пистолета, один за другим, с визгом вылетели из рук оппонента, он вскочил на ноги, принял боевую стойку, и Женя, не спеша зачехлив оружие, вынула сигарету изо рта и, стряхнув наманикюренным ногтем столбик пепла, сделала глубокую затяжку.

Когда он пошёл на неё в атаку, Женя даже растерялась, увидев, какую чушь дяденька вытворяет –просто и без затей он начал вопить «кья» и при каждом выкрике дубасить её боковыми левыми со всех ног и со всех локтей: скучными, нудными, детскими, неимоверно глупыми.

«Пехота, однако, сэр», - на чистом чукотско-английском озадачилась Женя и, пыхтя сигаретой, для интересу немножко походила туда сюда среди яростно мельтешащих конечностей – в конце концов, может молодая симпатичная девушка позволить себе покапризничать? Впрочем, ей это быстро надоело, да и времени в запасе было не вагон, так что Женя затянулась в последний раз, щелчком пульнула в сторону окурок – воспитанные девочки не бросают окурки, стаканы и использованные презервативы прямо себе под ноги, правда, мама? – и, пройдя между взлетающих рук-ног к корпусу гражданина, слегка треснула его большим пальцем правой руки по левому яйцу, указательным пальцем левой аккуратно, чтоб не окочурился от болевого шока, пощекотала ему болевую точку в мордочке, и когда тот с перехваченным дыханием начал оседать на землю, мигом заскочила за спину, бережно подхватила под мышки и, что твоя вампирша, возжелавшая полакомиться, поволокла в ближайшую тень.

- В общем так, дядя, - интимно понизив голос, когда гражданин наконец-то смог выдохнуть и вдохнуть, начала она беседу, - у меня есть любимое с детства развлечение: заводишь пальчик дяде за глазное яблоко и аккуратно, чтобы не поцарапать, вываливаешь его наружу, оставив висеть на этих, как их?, в общем, каких-то жилках. Затем ту же процедуру осуществляешь в отношении второго глаза, а больше никаких глаз у человека нет, их только два, ты не знал? Оба глаза целы, нервы и жилки, на которых они раскачиваются, не повреждены, так что глаза, вообще-то, видят, но какое мельтешение у дяди в мозгу, представляешь? Так уморительно бывает смотреть, как дядю, пытающегося идти, колбасит из стороны в сторону. Жаль, что удовольствие непродолжительное, они почему-то довольно быстро начинают хрипеть и дают дуба, странно, да?, ты не знаешь, почему?

Всю эту ахинею Женя (надо же было как-то начинать разговор) придумала только что – просто чтобы было повеселее, поскольку данное враньё не имело никакого значения, она даже не знала, возможно ли, вообще, практически, вытащить глаз из глазницы, его не повредив, и будет ли он в этом случае видеть, и даст ли дуба при оном сюжете пациент, всё это, как уже было сказано, не имело ни малейшего значения, а имело значение то, что и она, и, самое главное, сидящий перед ней на земле хрипло дышащий пациент твёрдо знали другое – ему ПРИДЁТССЯ заговорить, и упражняться в вытаскивании глаз из глазниц для этого необязательно, найдутся и более банальные, и более болезненные методы развязать объекту язык – много методов, альтернативой чему, как они опять же оба знали, Женя может предложить ему быструю и лёгкую смерть – без мучений! – в случае, если он будет хорошим, послушным мальчиком и будет слушаться мамочку, заботливую функцию которой, так уж сложилось, теперь исполняла Женя

Женя достала из пачки ещё одну сигарету.

- Дай закурить, - мрачно пробормотал оппонент.

- Везёт мене сегодня на курильщиков, - добродушно высказалась Женя, широким жестом протягивая ему открытую пачку, мол, бери, сколько надо, ничего не жалко для друзей, и затем заботливо поднесла огонёк.

Некоторое время оба молчали, пыхтя дымом. Дядя напряжённо думал, не глядя на девушку, и Женя подумала, что ей повезло – каким бы бараном дядя ни был в рукопашке, а в общем и целом он очевидный профессионал: спокойный, несуетливый, умеющий мыслить, анализировать и, скорее всего, делать правильные выводы и принимать правильные решения. А правильное решение в данной ситуации могло быть только одно, так что Женя гражданина не торопила – пусть осознает и проникнется. Для начала он, конечно, попытается её завербовать.

- Ты хоть знаешь, во что вляпалась? – начал гражданин.

Так и есть!

- Знаю, - улыбнулась Женя одной из лучших своих улыбок.

- Ведь не пройдёшь.

- Пройду, - на сей раз Женя пустила в ход уже самую-самую лучшую свою улыбку, перед скромным обаянием которой никогда не мог устоять никто.

Дядя, однако, устоял.

- Перейдёшь к нам, останешься живой и станешь богатой.

- Я согласна, - восторженно завопила Женя, - теперь я ваша навеки вся! Так что давай рассказывай всё как родной, между соратниками и сподвижниками не должно быть секретов.

Дебатёр помолчал ещё немного.

- Ты, вообще, кто? – зачем-то спросил он.

«Последнее желание, - подумала Женя. - Выполним».

- Меня зовут Женя, - солидно представилась она. – Женя Бондарева.

- Ваша Россия вас не любит.

- А мы её? – серьёзно спросила девушка.

- Детей своих побросали на произвол судьбы. Детдомов понаставили, детских психушек, детских зон…

Женя напряглась. Собеседник вольно и невольно вдруг подал текст, который её озадачил. Дети? Хм.

- А что дети? – тем не менее без заминки отпарировала она. - Дети есть дети. Пусть играют.

- Пусть, - разрешил оппонент и выбросил бычок. – Полезно. И им, и нам, - и он поднял на неё наполненный мукой и отчаянием взгляд. – Поняла?

Женя абсолютно ничего не поняла, но, помедлив, всё-таки решительно кивнула головой – противнику ни к чему знать, что он сумел загнать её в непонятки.

Вновь наступила пауза.

Дядя пошевелился и вздохнул:

- Я слил тебе главное, но есть ещё кое-что, - больше не глядя на неё, сказал он и, внезапно задрожав голосом, тихо попросил: – Не убивай, Женя.

Женя с отвердевшим, заледеневшим, как у Снежной Королевы, лицом смотрела на него и напряжённо думала. Пошёл торг, а принципы у любой спецслужбы мира одинаковы и строги – сторговавшись, следует условия контракта строжайшим образом выполнять, иначе в следующий раз не поверят. Но стоит ли его инфа того? Но… на хрен, при чём тут дети? А ведь он назвал это главным. Чувство обеспокоенности и неуверенности саднило у неё в груди.

Дядя вновь поднял на неё взгляд, и Женя, в упор глядя ему в лицо тёмно-синими лезвиями глаз и лихорадочно соображая, несколько мгновений молчала, забыв о сигарете. Затем решилась. Она медленно, не отводя от него взгляда, чуть приподняла голову и, со стиснутыми зубами поразмыслив ещё немного, слегка опустила её, даже не кивнув, а лишь формально обозначив кивок. Оба знали, что это, как подпись на контракте – что это означает полноценное «да».

Дядя с видимым облегчением вздохнул и ощутимо расслабился.

- Дай ещё сигарету, - попросил он уже совсем другим тоном.

Вновь задымив, он подумал и в нескольких словах изложил:

- Москва хуйня, тут нет ни хуя, главное - провинция. Все стратегические объекты там. Москва в списке главных целей ядерного удара вообще не значится, только во второстепенном. А, например, Башкирия в главном списке стоит четвёртой, там одних только стратегических ракетно-ядерных баз повышенно секретности немеряно, а ещё нефтепереработка, нефтехимия, стратегически важные железнодорожные, водные и автомобильные пути во все концы страны… ну и так далее.

В принципе, нетрудно было догадаться, подумала Женя, советские генералы тоже пеклись о себе и были далеко не дураки,, на хрена им было ставить базы по Москве, тем самым, как однажды чётко сформулировал схожую диспозицию сэр Уинстон Черчилль, превращая самих себя в яблочко мишени для вражеских ракет, а значит - кого противнику тут в Москве ракетами лупить – Жириновского, что ли?, так от Москвы не убудет, хоть всю Думу замочи.

- Значит, ваша деятельность, в основном, осуществляется в провинции, в важных с военно-стратегической точки зрения, регионах? – просто для порядку уточнила, так как уж это-то, в отличие от по-прежнему туманной темы детей, уже было ясно.

И настала очередь её собеседника слегка повести головой сверху вниз, даже не кивнув, а лишь формально обозначив кивок.

- Ясссненько, - резюмировала Женя побледневшими губами и, отбросив давно погасший бычок, встала и быстро огляделась. – Давай по движению.

Когда дядя, опять в нескольких исчерпывающих фразах, как и положено хорошему профессионалу, изложил ей чёткую картину того, как её будут брать в бредень на предмет убиения, Женя не стала прощаться. Она просто повернулась и продолжила свой путь, не оглядываясь и лишь нацепив на нос очки с инфракрасными камерами заднего обзора, чтобы всё-таки не выпускать из виду мрачно докуривающего сигарету оппонента, что было, вообще-то, излишним, поскольку контракт он бы всё равно не нарушил. Профессионал.

И всё-таки, что это он ей там насчёт детей?

Следующий двор на миг обнял её прохладой и успокаивающей мирной тишиной спящего города, она мигом покрыла половину расстояния до следующего угла, когда именно оттуда вылетели ей навстречу одна за другой, тут же разворачиваясь цепью, сразу несколько машин, первая из них немедленно замерцала автоматными очередями с обеих боков, и она успела подорвать её последней гранатой, уже бросившись, уходя из зоны обстрела, вбок, и сразу загрохотала очередями следующая машина, неумолимо, как стрелка компаса, поворачиваясь носом вслед за ней, и первая горсть пуль взметнула столбики пыли возле её ног, Женя тут же ответила несколькими выстрелами в лобовое стекло ближе к левому краю, мельком увидела, как качнулась и стала заваливаться набок тёмная фигура водителя в глубине, как неуправляемо пошла боком, взметая боковыми частями покрышек волны пыли и почвы, машина,

упала за кучку мелкого песка и придавила рычаг, сбрасывая опустевшую обойму и, одновременно продолжая отстреливаться другой рукой, лихорадочно стала нащупывать полную обойму и вдруг поняла, что снаряжённых обойм у неё больше нет, а остались лишь две коробки патронов и пустые обоймы, которые надо снаряжать, тут сухо лязгнул затвором второй пистолет, оставив её беззащитной, и стало ясно, что ей уже нечем встретить несущиеся к ней атакующие автомобили, она всунула пистолеты за пояс, схватила одной рукой пустую обойму, второй сорвала картонный клапан с коробки и стала один за другим втискивать в тесное лоно обоймы тяжёлые и маслянистые, верткие, стремящиеся выскользнуть из пальцев патроны, со злобным прищуром глядя в сияющие, стремительно приближающиеся ослепляющие фары, и поняла, что уже не успевает и собралась бросить это бесполезное занятие и идти в рукопашный, когда что-то негромко лязгнуло у неё в тылу, и она, оглянувшись, увидела, как из-за противоположного угла неспешно и буднично вывернул не самый большой по современным меркам тупорылый танк с противоестественно длинным, похожим на вытянутый хобот слонёнка стволом башенной пушки впереди.

Женя застыла, с разинутым ртом, словно загипнотизированная тараща глаза на левую гусеницу, непрерывно движущуюся, выполняя поворот на направление прямого орудийного огня, и она невольно моргнула, когда танк окончательно повернулся к ней передом и оказался пристально глядящим ей в лицо единственной ослепляющей фарой, ствол пушки чуть дрогнул, качнулся, переместил зияющее чёрное жерло левее прямо на неё, начал плавно подниматься вверх одновременно с направившимся вперёд, накручивая на теперь уже обе загромыхавшие гусеницы листья и траву, танком и, не закончив движения, коротко и ревливо грохнул, выбросив над её головой и заставив пригнуться обжёгший близким жаром макушку сноп огня.

Женя на миг зажмурилась и не сразу успела снова повернуть голову в сторону налетающей на неё мотострелковой шпаны, и к тому моменту, когда она это сделала, передняя машина уже успела превратиться в огненный шар, медленно, как во сне, плывущий, словно летящий над землёй, в ближайшее дерево, где она и закончила свой земной путь вместе с пассажирами, разлетевшись вокруг ствола пылающими останками, ничем не напоминающими только что полный сил и жизни автомобиль, и тут же ревущим огненным шквалом вспорола над её головой воздух длинная, бешеная, абсолютно белая , как бязевое полотно, нескончаемая очередь крупнокалиберного станкового пулемёта, к ней тут же присоединил свой чуть слышный в этом рёве вой какой-то, судя по звуку, гораздо более компактный пулемёт-ручник, и оставшиеся машины, так и не успевшие несмотря все усилия, развернуться и кинуться удирать, превратились к груды медленно движущиеся по инерции, теряя скорость, пылающие груды металла одна за другой.

Женя некоторое время смотрела огонь, машинально продолжая снаряжать обойму, она её снарядила до конца, так же механически вогнала в пистолетную рукоять, передёрнула затвор, досылая верхний из патронов в ствол, и сразу же взялась снаряжать следующую обойму и только тогда, почувствовав приблизившийся к ней жар танкового тела и свежий запах смазки, пороха и огня, ровным неторопливым движением повернула голову почти на сто восемьдесят градусов, перекрутив шею в тугой пульсирующий жгут, и посмотрела снизу вверх в чуть видные на тёмном лице глаза под танковым шлемом высовывающейся до пояса из люка на верхотуре башни и по-прежнему сжимающей в руках ручной пулемёт фигуры, почти сливающейся со стоящей позади неё, как стена, темнотой.

Фигура некоторое время пытливо вглядывалась ответным взором ей в глаза, будто бы случайно удерживая точку чуть ниже тугой левой сиськи под прицелом раструба на конце пулемётного ствола, затем неприметным движением, который Женя тем не менее прекрасно приметила, сняла указательный палец правой руки с курка, отлепила сию руку от задней рукоятки и с твёрдо выпрямленными грязными пальцами подняла к круглому шлему, отдавая честь:

– Капитан Бондарева?

– Я, – по-уставному лаконично, но совсем не по-уставному бархатным, интимно вибрирующим голосом согласилась Женя, вогнала в обойму последний патрон, вщёлкнула обойму в рукоятку и с мягким лязгом хорошо смазанного, ухоженного механизма передёрнула затвор.

Танкист, без знаков различия на чёрном комбинезоне, но по возрасту явно находящийся в звании не выше лейтенанта, тут же вытянулся по стойке смирно, во всяком случае, в верхней части тела – поставил ли он по стойке смирно ещё и ноги, скрытые от нескромных взоров многократно воспетой в песнях танковой бронёй, было непонятно, да и не больно-то Жене хотелось это знать, однако солдатская косточка взяла своё и Женя тоже выпрямилась в полный рост и, перекинув пистолет в левую руку и приняв положение «смирно», правую едва не вскинула к виску, в последний момент вспомнив, что головной убор она сегодня по случаю замечательной солнечной погоды и бодрого настроения не надела.

– Товарищ капитан, разрешите доложить! – браво обратился к ней гипотетический лейтенант.

– Доложите, – вежливо разрешила девушка.

– В обратном по отношению к линии нашего наступления направлении по азимуту в восемнадцать градусов на Север силами четырёх бронетанковых единиц Специальной 14-й танковой дивизии Московского военного округа для Вашего передвижения зачищен коридор шириной ориентировочно в пятьсот-семьсот метров, разрешите продолжать выполнение приказа по дальнейшей зачистке от враждебных элементов обозначенного участка территории Российской Федерации с целью обеспечения защиты Вашего тыла, – одним духом выпалил танкист и опустил руку, тут же снова ухватившись ею за тихо звякнувший пулемёт.

Женя устало поправила растрёпанные волосы, чувствуя, как её бьёт мелкая дрожь от внезапного чувства облегчения и странного, мучительно сладкого, почти болезненного ощущения полной безопасности и защищённости. Она стояла возле танка, задрав голову вверх, от его стального тела несло порохом и гарью, фара то и дело чуть затуманивалась клубами выхлопных газов, и он басовито и ровно рычал мотором на холостых оборотах, словно огромный могучий зверь. Женя напрягла волю и стряхнула с себя ощущение комфорта и покоя, прекрасно зная, что до полной безопасности ещё далеко и придётся ещё не раз пробиваться с боем на своём пути к цели.

– Не дай им уйти, солдат, – мягко сказала она, почему-то не захотев выражаться в официальном командном тоне, – ни одному.

– Есть, – тут же снова вскинул танкист руку к голове, и Женя только сейчас заметила, как лихорадочным, полным неутолённой ярости огнём горят светлые глаза на чумазом лице под шлемом.

И Женя, сторожко удерживая полностью заряженный пистолет в опущенной руке, снова начала движение одновременно с танком, двинувшимся в противоположном направлении, обдав её на прощание дымом, запахом разгорячённого металла и машинного тепла. Она некоторое время шла пешком на подрагивающих от напряжения ногах и медленно и глубоко дыша свежим ночным воздухом. Затем она снова перешла на бег, снова став похожей на бесшумно летящую сквозь ночь прекрасную светлую птицу со странными тёмно-синими глазами.

Она миновала один двор, мельком отметив оставшиеся танки, неспешно и почему-то беззвучно, словно призраки, проползшие с обеих сторон, пробежала другой, испытывая какое-то непривычное чувство, связанное с тем, что ей больше не надо опасаться нападения сзади, пересекла небольшую улочку, похожую как две капли воды на те улочки, которые она уже пересекала, снова углубилась во дворы, внутренним компасом угадывая обозначенный танкистом азимут, и уже невольно расслабилась было, когда то же внутреннее чутьё подсказало ей, что основная площадка боевых действия осталась достаточно далеко позади, и теперь возле неё нет ни танков, ни поддерживающих групп оперативников, и теперь вполне возможно наткнуться на засаду, не замеченную армейскими подразделениями просто потому, что они не имеют такой выучки, и функции, которые им положено выполнять, вообще-то заключаются совсем в другом – в прямом боевом столкновении и грамотном ведении боя во фронтовых условиях, в том числе в случаях, когда фронт проходит через городской массив.

А единственным человеком, имеющим специальную подготовку, позволяющую на равных выдержать столкновение с подлым шпионским нападением из-за угла и, как минимум, яростной пальбой привлечь к нему внимание общевойсковых структур, сейчас и здесь была только она, и Женя как раз собиралась довести информацию об этой в корне изменившейся тактико-полевой ситуации до Маника-Пенника, когда вроде бы мирно спящая вокруг темнота, обнимающая её, как материнское чрево, неожиданно напряглась, сгустилась, чуть шевельнулась и ожила.

Тело среагировало раньше, чем разум – ещё только наметились в кромешной мгле густые и подвижные, словно пиявки в стоячей воде, изгибистые тени, а оба пистолета словно сами по себе прыгнули Жене в руки, и Женя, ещё не успев толком прочувствовать ладонями их литую тяжесть, уже начала с пулемётной скоростью нажимать и нажимать на курки, успев одновременно с этим, всё ещё ничего не осознавая, отпрыгнуть, метнуться к оказавшейся ближе всех тени под ещё только выпрямляемую, только-только начавшую проявляться в темноте, как на чёрной фотобумаге, руку с компактным городским пулемётом, проскочить, пригибаясь чуть ли не до земли, ей за спину, и ещё не достигнув места за спиной, к которому всей душой стремилась, с обратного оборота попасть тени левой пяткой чуть ниже и чуть заднее правого уха и таким образом на ощупь убедиться, что это никакая не тень и не галлюцинация как симптом боевой усталости, а вполне плотский кусок дерьма в человечьем обличье – удар пяткой надломил ему шею вбок, и он взмахнул руками, уже умерев, но ещё только начав падать, Женя полным сожаления взглядом проводила вылетевший из его руки и сгинувший в темноте пистолет-пулемёт, и тут же забыла о нём напрочь, скользя, прыгая, крутясь, как юла – лишь волей и яростью успевая уворачиваться от обрушившегося на неё со всех сторон шквального огня, огня настолько безумного и истеричного, что пули уже беспорядочно летели во все стороны без разбора, кося своих же, как равнодушные плавающие ножи, и Женя подумала, что этим выродкам, похоже, тоже был отдан приказ «любой ценой», которым они сейчас пользуются безоглядно, охваченные ужасом и крысиной злобой.

Женя так и не запомнила в точной хронологической последовательности, что происходило в этом сумасшедшем ближнем бою, где не было видно ничего, кроме причудливо изгибающихся и снующих вокруг, как в густом омуте, сгустков тьмы, беспрестанно мерцающих непрерывным огнём выходных отверстий стволов, и где на эти мерцающие вспышки она и ориентировалась, стреляя всегда чуть выше и чуть правее их, и единственная связная мысль, которая занозой сидела у неё в голове, была неуместно весёлой и заключалась в том, что буссенаровскому капитану Сорви-Голова было ещё труднее, когда он отстреливался от волков, ведя прицельный огонь по единственно видным в кромешной южной ночи мерцающим зелёным волчьим глазищам, эта мысль вызвала неживую, резиновую улыбку на её лице, которой можно было бы распугать всех окружающих, если бы им удалось её разглядеть, и ещё не закончив улыбаться, она в очередной раз выщелкнула пустую обойму из пистолета на сей раз в левой руке, продолжая отстреливаться правой, сунула пистолет за пояс возле самого обнажённого под короткой майкой пупка, перехватила обойму в зажим из безымянного пальца и мизинца, сунула свободные указательный и средний пальцы за патронами в карман и обнаружила, что патронов больше нет.

Она не успела как следует обдумать эту новость, сразу выпустив из руки бесполезную обойму, сбросила с ремешка на запястье в ладошку сюрекен и, чуть расслабив, как полагается, кисть, метнула его прямо от низу в лоб проступившего в темноте искажённого лица, из оставшегося пистолета застрелила ещё нескольких и когда кончились патроны и в нём, тоже выпустила его из руки, одновременно опрокинувшись на спину с обратным переворотом через голову – используя инерцию движения, вылетела снова на ноги и боком выпрыгнула вверх, уже в полёте метнув второй из двух бывших у неё сюрекенов в переносицу слишком активного обормота на левом фланге и поворачиваясь в воздухе вокруг своей оси, пружинисто вывела ударную правую ногу от колена к груди и сильно поджала ступню – её ребром она угодила в подбородок мешающемуся на дороге ублюдку, вновь сделала пол-оборота в воздухе и, едва коснувшись носочками земли, снова взлетела вверх, вытягиваясь всем телом вперёд ногами над с рёвом ударившей в неё почти в упор автоматной очередью и, прежде чем эта очередь закончилась, выполнила стреляющему «ножницы» в области шеи – уже опять приземляясь, сразу ушла вперёд низом и, заделав возле самой земли «вертушку», подшибла ещё одного попавшегося ей под горячую ногу и вырвала у него, падающего, пистолет-пулемёт из рук – в магазине трофея оказалось до обидного мало патронов, их хватило только на то, чтобы, веером вжарив от живота вмиг истощившую остаток боезапаса очередь в непринуждённо и без долгих слов – по-английски – покидаемую ею мешанину из людей и автоматного грохота, наконец-то отпрыгнуть спиной за угол следующего дома и уже оттуда забросить им в качестве прощального подарка безобидные, но всегда сбивающие преследователей с темпа гранаты-дымовушки, в точности такие же, как и те, что подорвал перед отходом из квартиры Сергея Третий, и тут же она кожей на правой стороне шеи почувствовала лёгкое движение за ближним гаражом, продолжила вращательное движение корпусом, успела повернуться к ней на пару десятков градусов для большей точности и, резко выпрямив перед грудью правую руку, метнула в чужое, еле видное с этого почти десятиметрового расстояния горло последнее, что у неё оставалось – нож!

Женя привалилась спиной к стене и, констатировав предсмертные конвульсии падающего на землю оппонента с ножом в горле, закрыла глаза, расслабив плечи. Она ровно и медленно дышала, стараясь побыстрее восстановить силы, и перед её внутренним взором лихорадочным калейдоскопом мельтешили вспышки выстрелов, огненные шары взрывов, пламя пылающих автомобилей, оскаленные в ужасе и ярости зубы, и безумные глаза, глаза, глаза, мечущиеся вокруг неё, словно бесконечный хоровод зелёных болотных огней, не содержащих в себе никакой жизни.

Она выплывала из этой удушающей картинки, как из ночного морока или из омута, миллиметр за миллиметром продираясь из темноты к свету ясного мышления.

Вот взрывы и вспышки выстрелов как бы утратили свой ослепляющий блеск, утишились, словно заслонились светом, как звёзды к утру, вот искажённые лица разгладились, затуманились и слились в одно равнодушное, юркое и подвижное, ускользающее, как ядовитая медуза, пятно, и почти сразу затем угас и растворился в прохладе ночи сумасшедший блеск глаз и зубов…

Теперь Женя снова могла мыслить и действовать расчётливо и хладнокровно, она раскрыла глаза и быстро осмотрелась. Никто не крался к ней вдоль зелёных посадок и стен, и она решила, что у неё есть пара секунд, чтобы произвести небольшую инвентаризацию, хоть это и глупо. Тем не менее она для порядку всё-таки пошарила по специальным оперативным карманам. Так и есть, то есть – нет. Нету ни хрена: ни оружия, ни боезапаса. Придётся идти прямо так. И она завозилась, аккуратно и неторопливо – экономя дыхание и силы – начав вставать.

– Отдохни, Женя, – подсказал ей Марик. – Ты сейчас в мёртвой зоне, поблизости никого, а на твоём пути следующая толпа придурков чего-то трётся по двору. Пока не станет ясно, что они задумали, можно отдохнуть

Ну вот и, как говорил Первый, ладушки, подумала девушка, с превеликой охотой снова расслабившись, снова закрыв глаза и снова привалившись спиной к стене. Рёв крови, пролетающей по жилам, словно расплавленная вулканическая лава, становился всё тише и спокойней, сердце уже не так гулко стучало в ушах, и она дышала всё медленнее и мягче, начиная не так глубоко втягивая воздух в грудь.

Интересно, сколько у неё в запасе времени? Успеет ли она прояснить некоторые пока что тёмные для неё моменты в добытой информации?

Тонкая морщинка обеспокоенности вновь перечертила её гладкий лоб, когда перед её внутренним взором вновь возникла тёмная глыба сидящего перед ней на земле врага и в голове зазвучал его сиплый вздрагивающий голос: Пусть… Полезно… И нам, и им…», нет, наоборот, он сказал «И им, и нам»… что, вообще-то означает последовательность – российские дети, играя в полезные для себя игры, становятся полезными для… ЧУЖИХ.

Так, подумала Женя, не будем мудрствовать лукаво – как учили в школе ФСБ, начинать решение любой проблемы следует с самых простых способов и методов, и не так уж редко встречаются ситуации, когда самые простое способы и методы оказываются и самыми эффективными: итак, поступим по-простому – зарядим классической, где-то даже скучное умозаключение в русле гуманитарного курса формальной логики.

В умозаключении, как смутно припомнила Женя, должно быть три посылки и следующий из них вывод, и если все три посылки верны, то и вывод со всей неизбежностью верен – как сказал бы на её месте один симпатичный киноперсонаж, «это брат, марксизм, НАУКА, от него никуда не денешься».

Посылка нумер один – её недавний собеседник суть враг и не столько враг лично её, Женечки Бондаревой, сколько враг России, а значит, и всех россиян, а значит и лично её, Женечки Бондаревой.

Посылка нумер два – вся деятельность врагов России направлена на уничтожение России или, как минимум, нанесение наибольшего урона России.

Посылка нумер три – дети, играя, становятся полезны тому дяде и прочим врагам России.

Вывод из сих трёх посылок выскочил сам по себе, словно чёртик из табакерки, так что Жене даже не пришлось напрягать усталые мозги, и вывод оказался настолько леденяще страшным, неправдоподобным и при этом, по законам логики как науки, железным, неустранимым и неумолимым, что у Жени на миг остановилось дыхание – РОССИЙСКИЕ ДЕТИ КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ МОГУТ СПОСОБСТВОВАТЬ УНИЧТОЖЕНИЮ РОССИИ.

«И что же нам этот вывод даёт?» - подумала Женя, чувствуя мелкую дрожь где-то в животе. – «Теперь перед нами вопрос посложнее – КАК? Как, на хрен, детишки, играя, могут угрожать безопасности России? Этот вопрос с помощью формальной логики не прояснишь – точнее, прояснить с помощью формальной логики можно любой вопрос, но лишь при наличии достаточного материала для посылок – информация нужна, старушка Женя, нужна информация о детях! Информация какого-то… особого характера, информация, которая раскрыла бы для неё детей с какой-то необычной, скрытой для равнодушных, как до этого момента и лично еённых, жениных, глаз взрослых, стороны, информация, которой могут владеть… так… пожалуй… люди, работающие с детьми профессионально».

Женя чуть пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и для больше ясности мышления забормотала вслух – ещё один простенький и на удивление эффективный приём, который им вдалбливали в головы в шпионской школе:

- Так кто у нас профессионально контачит с детьми, а, Женя? Кто с ними работает? Хоть это-то не бином Ньютона, прости, Господи, начинаем перечислять: детские психологи, школьные учителя, воспитатели детских садов, а также разномастная педагогическая публика детских психушек, специнтернатов и пенитенциарных учреждений. Хм, и где, как, господа присяжные заседатели, мы прямо здесь и прямо сейчас можем найти толкового и при этом НЕБОЛТЛИВОГО профессионального знатока детей, - ещё не успев добормотать, Женя уже знала ответ, словно всё сознание осветилось ярким светом двенадцати букв с одним пробелом – «Расуль Ягудин»! Он же по образованию учитель русского языка и литературы и, что немаловажно, лет пять отмотал в сём качестве в школах, так что и с практическими наработками у него всё в порядке, а кроме того сейчас он писатель и журналист, а значит, и с фантазией, и логикой, и с аналитическим мышлением у него должно быть на большой…

Женя открыла глаза и с удивлением обнаружила у себя в рук телефон. Похоже, подсознание всё решило за неё, вон даже заставило мобилу вынуть из кармана. Ну, что ж, не будем с подсознанием дискутировать, Фрейд был дядечка неглупый – она, пикая кнопочками, быстро открыла телефонную книгу и нашла в ней запись «Расуль Ягудин». И лишь после этого, уже вознеся палец над кнопкой вызова, приостановилась и ещё раз прикинула хрен к носу – итак, Расуль Ягудин, теоретические знания у него есть, чуть было красный диплом не надыбал, был соискателем в Башкирском госуниверситете, учился в аспирантуре МГПИ им. В.И. Ленина (в то время он так назывался), не менее ценные практические навыки тоже имеются – одновременно с писанием диссертации работал в школе – поэт, прозаик, экстремальный журналист – вёл опасные расследования, по результатам которых писал совершенно убойные статьи, а значит, въедливый, упорный и, главное, не трус, а также он публицист, а значит хороший аналитик, умеет держать в голове сложно структурированную, многоуровневую, глубоко эшелонированную информацию и, главное, оперировать ею что твой компьютер, и при всём том… хм… существенный в данном случае нюансик… признанный в Уфе, как Женя совершенно точно знала уже не с его слов, а из своих источников, целколом – ёбарь с редкой репутацией порядочного человека, нормального мужика, который, если тебя трахнет, не расхвастается об этом нигде, ни перед кем и никогда, полностью оставив сей вопрос на усмотрение самой девушки… Годится!

Женя нажала кнопку.

Длинные гудки пошли не совсем обычные – тусклого тембра и с лёгким потрескиванием электрических помех, налипших на линию за полторы тысячи километров, отделяющих от неё Уфу, и где-то в глубине эфирной бездны вроде даже была чуть слышна далёкая музыка, а может, предположила Женя, это по-прежнему после боя шумит в ушах, и тут трубку в далёкой Уфе резко сорвали с базы, и Расуль Ягудин нетерпеливо буркнул:

– ШунАн ?

– Куда-то торопишься? – нежно поинтересовалась Женя.

– Конечно, – тут же подтвердил Расуль, – тороплюсь увидеться с тобой как можно быстрее.

«Эге, – подумала Женя, – он меня не узнал», и тут же уточнила:

– Узнал?

– Конечно! – завопил Расуль с таким жаром, что она чуть не оглохла на одно ухо. – Я тут днём и ночью думаю только о тебе, разве ж мог я тебя не узнать: хоть по голосу, хоть по запаху, хоть на ощупь.

– Особенно на ощупь, – подтвердила девушка, поняв, что её действительно не узнали, как обидно, а клятв-то было, заверений в любви и вечной верности… Она вдруг с удивлением поняла, что действительно слегка обиделась. – Учитывая, сколько ты меня лапал, неутомимо пытаясь залезть в трусики.

– Это дело мужской чести, мужского достоинства и башкирского национального гостеприимства, – с глубочайшим чувством тут же заявил её собеседник. – Я как гостеприимный мужчина, принимая у себя в гостях девушку, просто обязан перед Аллахом и собственной совестью предложить ей выпивку, закуску и собственный член в безраздельное пользование.

Женя не выдержала и засмеялась. Этот старый хрен всегда умел поднять ей настроение.

– Ты как всегда прав, Расуль, – была вынуждена признаться она, – если бы мужик, находясь со мной наедине, не предпринял никаких попыток меня трахнуть, то я бы подумала, что либо со мной что-нибудь не так, либо он кретин и ублюдок.

– Вот именно, – уже вполне серьёзно подтвердил тот. – Игнорировать женщину как женщину лучший способ нанести ей смертельное оскорбление. А так у нас с тобой отношения устоявшиеся, можно сказать традиционные: я периодически лезу тебе под юбку, ты периодически лупишь меня по рукам, и все вроде как бы при деле, а главное, все формальности, приличия и правила этикета полностью соблюдены.

Женя снова засмеялась.

– Ну, сейчас-то я не юбке, я в джинсах, – зачем-то сообщила она, думая над тем, как бы ей поестественнее перейти к делу.

– Нуууу? – восхитился Расуль, и его тенор неожиданно превратился в бархатный сексуальный баритон: – Я мееееедленно расстёгиваю молнию на твоих джинсах… – с низкими и при этом почему-то завывающими модуляциями голоса начал он.

На сей раз Женя расхохоталась так, что невольно оглянулась по сторонам, испугавшись, что перебудила весь город.

– Эй, не возбуждай меня, – сквозь смех запротестовала она, вытирая слёзы, – я не любительница телефонного секса.

– Да? А я хотел тебе помочь, – огорчился Расуль. – Я подумал, если девушка звонит мне среди ночи вполне одетой: во всяком случае, в нижней, обычно самой деятельной в это время суток части тела, значит, она изрядно заскучала, дай-ка, думаю, помогу ей с маленьким оргазмом.

Едва успевшая оправиться от предыдущего приступа смеха, девушка засмеялась снова.

– Я глубоко ценю твою заботу, – одобрила она. – Но я не дрочила лет с семи, так что, наверное, успела забыть, как это делается.

– Я мог бы организовать, чтобы кончила, даже не прикасаясь к своей симпатичной пипке, – заверил её Расуль и неожиданно стал серьёзным: – Ну, давай, Женя, первый обмен любезностями состоялся, так что теперь ты можешь без всяких душевных мук и непосильного для тебя интеллектуального напряжения переходить непосредственно к лезгинке.

– Спасибо за сомнительный комплимент, – кисло прокомментировала его очередной выпад Женя и почувствовала себя легко и свободно: всё-таки молодец мужик, сказывается тридцатилетний журналистский опыт, сумел и настроение ей улучшить, и побалагурить, и красиво, без напряжения перейти к делу, и, главное, он её всё-таки узнал, пусть не сразу, но узнал, а значит – не забыл, помнил.

Она помешкала. Расуль терпеливо молчал, ожидая, и тишина в трубке нарушалась лишь его лёгким дыханием и слабым потрескиванием помех.

– Ты ведь несколько лет проработал в школе учителем русского языка и литературы? – осторожно приступила Женя к делу.

– Уй! – судя по слегка изменившемуся тембру голоса, он скорчил какую-то гримасу, скорее всего, поморщился. – Не напоминай мне этот ад. Я стараюсь забыть школу как страшный сон, причём, перед словом «как» я в данном предложении злонамеренно не поставил запятую.

Насчёт запятой Женя ничего не поняла, но решила попросить просветить её по части пунктуации русского языка как-нибудь в другое время и в другом месте.

Она опять замялась, пытаясь найти подходящие слова, которые позволили бы собеседнику сразу уяснить существо проблемы и при этом не выставили бы её, Женю, полной дурой.

– Ищешь подходящие слова? – в очередной раз испугав её своим умением читать мысли на расстоянии, поторопил Расуль.

– Ищу, – вздохнула Женя, нервно покусывая нижнюю губу.

– А ты давай прямо в лоб, – весело посоветовал он.

Женя глубоко вдохнула и решилась:

– Скажи, пожалуйста, тебе не доводилось слышать или читать, или изучать на практике что-нибудь… такое… что дети могут быть опасны для… – она обречённо закрыла глаза, ожидая ехидного смеха в телефонной трубке и выпалила одним духом, - государственной безопасности страны? – она помедлила и (семь бед один ответ, на хрен!) добавила: - Например, России?

Расуль не засмеялся. Он молчал, и это молчание, как внутренним чутьём угадала девушка, было напряжённым и обеспокоенным.

– В школе нет, – наконец начал он. – Это очень консервативная часть эстеблишмента, всяких фантазий не любит.

– А ты считаешь, это фантазия? – облегчённо выдохнув оттого, что начало разговору было положено, продолжила Женя. Теперь говорить было легко. Расуль всё понял. Каким-то чудом.

Тот снова помолчал.

– Эту тему очень осторожно поднимали некоторые писатели, – пробормотал он. – Очень-очень осторожно. Рэй Брэдбери, например. И ещё Памела Трэверс. Читала её «Мэри Поппинс»?

– Конечно, – обрадовалась Женя и замялась. – Только вот… про детей я там не помню.

– Там были два грудных младенца, – неохотно пояснил Расуль. – Близнецы Джон и Барби. Они не умели разговаривать со взрослыми, и те их считали несмышлёнышами. Зато они умели разговаривать с животными и – я сейчас точно не помню – вроде даже с солнечными зайчиками и ветром, – он помялся, – или это где-то в другом месте у другого автора. Во всяком случае, разговаривали и рассуждали эти Джон и Барби вполне здраво, по-взрослому. И Памела Трэверс так… ненавязчиво подводила читателя к мысли, что грудные младенцы не глупее нас, просто они… другие.

Женя молчала, чувствуя, как отвердели, как заледенели мышцы её лица.

– Не останавливайся, – тихо попросила она.

– Ты бы лучше мне наконец дала и в процессе полового акта говорила: «Не останавливайся», – недовольно пробурчал Расуль, но тем не менее продолжил: – У Рэя Брэдбери намного страшнее. Ведь он взрослый писатель, я имею в виду, писал для взрослых. Будешь слушать?

– Буду!!! – заверила его девушка и стиснула зубы так, что на щеках под нежной кожей небольшими холмиками вздулись каменные бугры желваков.

Расуль вздохнул, и в трубке было отчётливо слышно, как щёлкнула зажигалка и зашипела, принимая в себя огонь, сигарета..

– Он, тоже очень-очень осторожно, старался дать всем нам понять, что дети по интеллектуальным способностям ни в чём не уступают взрослым. При этом Брэдбери разрабатывал тему, в основном, в русле той потенциальной опасности, которую дети, учитывая наше несерьёзное к ним отношение в качестве основного фактора всего уравнения и используя проистекающее отсюда преимущество внезапности, могут представлять для взрослого мира, для всего человечества. Если не ошибаюсь, именно Рэю Брэдбери принадлежит афоризм: «Но разве у ребёнка нет стопроцентного алиби? Тысячелетия слепой человеческой веры защищают его», а может, это и не его, надо посмотреть, у меня в тетрадке она записана.

– Примеры? – став крайне немногословной, как всегда, когда есть серьёзная работа, поинтересовалась Женя.

Расуль снова вздохнул и затем дважды пыхнул сигаретой.

– Там по мелочи много, я сейчас всего не помню, – вяло ответил он. – Ну, вот, например: в одном рассказе в отдалённом будущем человечества у детей была интерактивная игра максимального приближения к действительности. То есть они входили, например, в джунгли, там львы, обезьяны, то, сё, ебать мой хуй… – Расуль начал материться, а это значит, что он волнуется, отметила про себя Женя. – Разумеется, игра не представляла для детей никакой опасности и тэдэ… Короче, в одной семье родители в наказание за какую-то провинность запретили детям играть в игру на какой-то срок. Дети хныкали и клянчили, но родители стояли твёрдо. В результате дети сумели активировать игру таким образом, что её сюжеты стали развиваться по обычной жизненной логике, – он опять помолчал и попыхтел сигаретой. – Логике джунглей. Там, в джунглях, они своих родителей львам и скормили. Чтобы больше никто не мог запретить им играть в игру, когда захочется.

Женя ощущала себя ледяной статуей, настолько глубоко парализующим был ужас, который она испытывала.

– Как же родители попали в игру?– с трудом проталкивая слова сквозь сдавленную гортань, спросила она. – Нам-то ведь, взрослым, всё это скучно?

Расуль задумчиво похмыкал в трубке.

– В рассказе этого нет, – наконец, сказал он. – А вопрос вполне логичный, и обязательно возникает у каждого читателя. Значит, автор наводил нас на какую-то мысль, хотел, чтобы мы сами о чём-то догадались.

Снова наступило молчание. Женя не торопила собеседника и терпеливо ждала, когда он закончит размышлять.

– Я думаю, это был намёк на человеческую мораль, – вдруг снова подал он голос. – Предположим, дети догадались, как можно безнаказанно совершить убийство. Мораль у них пока не развита, они ко всему подходят с утилитарной точки зрения: в данном случае убить и не понести наказания. Для этой цели они могли попросту заманить родителей в игру под любым предлогом. Например, ой-ой, мама, папа, там сестрёнка лежит и не дышит. А чего – ведь главное достигнуть цели.

Он опять некоторое время молчал и пыхтел сигаретой.

– Есть у него рассказ более откровенный. И, может, именно поэтому более страшный. Там к Земле двигалась армия космических кораблей инопланетян. Разумеется, с целью захвата. Тема уже тогда была избитой до синяков, но, – он невесело хмыкнул, – следует признать, что Рэй Брэдбери, как и положено большому мастеру, сумел внести в неё свежую струю. В общем, пятой колонной инопланетян на Земле стали дети, захватчики общались с ними методом телепатии, в которую никто из нас, взрослых, по большому счёту до сих пор не верит.. Причём, в рассказе есть чрезвычайно важный нюанс: чем ребёнок младше, тем легче он воспринимает принципиально отличные от общепринятых на Земле знания и тем быстрее развивается в принципиально новом направлении. В этом рассказе тоже всё показывалось на примере двух детей, так вот младшая сестрёнка выполняла руководящую и направляющую, как Коммунистическая партия в СССР, роль. Старший братик с ней советовался во всех неясных вопросах – они там мастерили какое-то устройство, как и все остальные дети на Земле. Опять же не помню в точности, но, кажется, этими устройствами в час Икс по сигналу инопланетян должны были каким-то образом то ли нейтрализованы, то ли уничтожены все их родители. После чего, разумеется, на Земле не осталось бы боеспособного населения. Опять же рассказ как бы не закончен и содержит какую-то недомолвку. То есть нам, читателям, предложено о чём-то догадаться самостоятельно. Или, может, Брэдбери вообще предлагал эдакий литературный интерактив – в духе Маяковского, «…чтобы каждый дописывал и лучшил». Вот у тебя, например, есть какие-нибудь догадки, предположения, гипотезы, идеи по развитию подобного сюжета?

Женя ответила не сразу. И ответ её был не ответом, а вопросом:

– А у тебя?

– Подожди, вывалю всё дерьмо из пепельницы, – хмуро пробормотал Расуль. – Переполнилась.

Женя сидела, привалившись к стене и слушая живую потрескивающую тишину в трубке. Ей было так дурно, что она вдруг испугалась, что её сейчас вырвет. Она нервными, вздрагивающими руками тоже стала нащупывать пачку сигарет где-то в глубине одежд. Чёрт, куда она подевалась?

– Я вот что думаю, – вдруг ожила в её руке трубка, и девушка сразу забыла о сигаретах, вся обратившись в слух, – предположим такую картинку. Мы все имеем рядом с собой, прямо под боком, миллиарды совершенно загадочных и при этом, вообще-то, глубоко чуждых нам существ, наших же собственных детей. Обладающих не менее, а может и более могучим, чем у нас, разумом, прекрасной восприимчивостью и уникальной способностью к интеллектуализации и при этом полностью свободных от человеческой и Божеской морали. Мораль, она ведь, у человека формируется десятилетиями. То есть рядом с нами живут чрезвычайно умные и, в принципе, не знающие жалости и сострадания существа. Они меньше нас по габаритам, но они не глупее, а во многом умнее нас, а значит преимущественное положение взрослых лишь фикция, самообман. Мы им нужны опять же лишь с утилитарной точки зрения – поскольку мы их кормим и даём им знания. К счастью, кроме знаний, мы передаём им ещё и нашу нравственность, поэтому они в конце концов вырастают такими же, как мы – любящими родителей, оплакивающими их кончину и т.д. Но ведь такими они становятся в процессе роста, возмужания, всей последующей жизни... А пока дети малы и свободны от морали, – он вдруг резко понизил голос и запнулся, как будто оглядываясь по сторонам, – достаточно всего лишь заменить взрослое окружение, и из детей можно вырастить нечто совсем другое. Сказка «Маугли»-то, вообще-то говоря, чистое враньё, а на самом деле, дети, которым довелось вырасти в волчьих стаях, выросли волками. Лишь внешне похожими на нас. Вот и представь себе такое – дети, поработившие взрослых и властвующие на Земле, совершенно не похожие на нас, очень чужие, вооружённые холодным разумом, знаниями, интеллектом, проистекающими из всего этого огромными возможностями и при этом бездушные: не то, чтобы злые, не то, чтобы жестокие, а просто бесчеловечные, безжалостные – не имеющие представления о том, что такое человечность, что такое жалость. Как роботы, как зомби, как мутанты. Как волки! А если предположить, что они действительно умеют разговаривать с животными, ну то есть, не разговаривать в прямом смысле, словами, а как-то общаться напрямую, наподобие той же телепатии, к примеру. Неплохой сюжетец для новой страшилки, а?

– Такую страшилку никто не будет читать, – хриплым неузнаваемым голосом ответила Женя. – Она будет чересчур страшной.

Наступило молчание, бесконечное, как старость.

– Надеюсь, я помог тебе, Женя? – неожиданно усталым голосом, наконец, окликнул её Расуль.

– Буду в Уфе, зайду в гости, – опять не став отвечать на вопрос, всё так же хрипло выдавила из себя девушка. Она попыталась улыбнуться, и тут же поняла, что лучше и не пытаться. – Напьёмся, как свиньи, и будем с твоего балкона плевать в прохожих. Как тебе такая программа вечера?

– В общем, приезжай, – всё так же устало, без обычного огня ответил тот и всё-таки постарался закончить разговор в привычном для него шуточном стиле: – Буду ждать, товарищ суперагент. Обнимаю.

– Пока!

Она опять закрыла глаза, пряча мобильник, чуть дрогнула лицом, в очередной раз сделала вдох-выдох, отлепилась от стены, на миг поникнув головой, чтобы снять непроизвольные мышечные зажимы в шее, и вновь распахнула во всю ширь тёмно-синие, горящие силой и упрямой энергией очи.

Следовало двигаться дальше, и как можно быстрее.

Теперь она знала всё!

Женя поднялась и прислушалась. Маник-Пенник молчал, больше не пытаясь её остановить. Значит, пора.

Она пластичным движением ртутной полосы скользнула к выходу с торца дома. Ещё одна улочка впереди. Тоже затемнённая и тоже внешне безлюдная. Тем лучше, никого постороннего не заденет шальная пуля – у врагов-то патроны есть! – не будет случайных жертв среди мирного населения, ведь не зря же она сошла с шумных, ярко освещённых улиц, где по трассам и мостовым и глубокой ночью непрерывно катится шумный весёлый вал беспутной столичной жизни. Людишки там, конечно, ничего из себя не представляют и ничего не стоят, но это совсем не означает, что она может эдак запросто подставить под неожиданный беспорядочный огонь ничего не подозревающих, какими бы они ни были, своих – россиян. Утешившись этой мыслью, Женя одним броском форсировала улочку и замерла в тени деревьев на противоположной стороне. Она замерла на миг и прислушалась. Ни шорохов, ни возни, ни тем более криков и грохота автоматического оружия. Никто не заметил. Вперёд!

Она неслышно пересекла затемнённый участок и прислонилась к стене у угла следующего дома. Город равнодушно спал, храня молчание, и прохладный ночной воздух обнимал Женю, охлаждая разгорячённую кровь.

Девушка проскользила спиной вплотную к торцу здания, вновь замерла у противоположного края и собралась всем телом в упругий мышечный комок, готовясь коротким рывком выглянуть за угол на долю секунды, так, чтобы успеть мигом охватить взглядом всё пространство, составить себе представление о тамошней ситуации, тут же вернуться в исходное положение и на основании увиденного составить план действий на ближайшее будущее.

– Там засада, Женя, – мягко предупредил в ухе голос Марика. – Их там как тараканов, мы подвели в зону спутник, но вмешаться в бой он пока не сможет, не тот угол наклона, только картинки даёт. Так что надо бы это место обойти.

– Ну? – нетерпеливо вопросила Женя и тут ей пришла в голову новая мысль: – Как там кавалерия?

– Те, что были, пока заняты на зачистке, – хмуро разъяснил Маник-Пенник. – Оставлять блядво в тылу совсем нежелательно. Так что пока ты одна. Но кавалерия ещё будет. Уже почти на подходе, но затаиться и дождаться не удастся: стандартное время ожидания в засаде истекает, они же знают, откуда ты идёшь, и знают время, которое тебе требуется, чтобы достичь этой точки, так что если ты в просчитанный момент не появишься на линии огня, тебя искать начнут.

Женя не стала задавать глупых вопросов наподобие «откуда знают?» да «как узнали?» Какая разница, откуда знают, знают и всё, могли, например, сигналы маячка перехватить – Женя совсем не забыла, с чего начался весь сыр-бор, а после того, как рядовой московский пацан так запросто пролез в сверхсекретную Базу Конторы, от противостоящих им сил она ожидала любой пакости.

Даже если не перехватили маячок… мало ли методов: могли везде поставить наблюдателей с категорическим и очень радостным для тех приказом не ввязываться в драку, а только отслеживать её путь и вовремя сливать информацию о направлении и скорости передвижения, чтобы то там, то здесь ей могли подготовить негостеприимный приём, чем они вообще-то и занимались с дурным упорством всё последнее время. А может, и сумели шмальнуть в неё иголочкой с какой-нибудь микроскопической электронной дрянью в ушке, так что теперь на ней не только свой маячок, но и вражеский, а времени разоблачиться до полной обнажённости и скрупулёзно проверить каждый миллиметр одежды у неё, разумеется, быть не может в принципе.

Хотя, нет, с вражеским маячком гипотеза дохлая – они бы постарались лучше попасть в неё пулей как можно более весомого калибра, буде Женя со товарищи предоставила бы им такую возможность. В общем, хватит себе мозги ломать, дожидаясь, когда она опять на неё налезут, как клопы, со всех сторон, да и вообще, чего становится скучновато, давай-ка, Женя, топай дальше, поразмяться надо, воздухом подышать, а то аппетита не будет.

– Как лучше пройти? – поторопила она выжидательно помалкивающего соратника и чуть переступила ногами, придавая себе устойчивость и более перспективную исходную позицию для броска.

– Во-первых, нельзя возвращаться, – торопливо забубнил майор, – там все, кто по мелочи выжил, снуют туда-сюда, явно тебя ищут, и общего плана у них нет, просто мельтешат, ни хрена на просчитаешь, слишком велик риск случайно нарваться на кого-нибудь с кучей пистолетов-пулемётов во всех штанах, – он помедлил, – у тебя-то ведь, как я тут вижу, оружия нет.

– Дальше, – вновь подогнала его Женя, привычно не вдаваясь в длительные объяснения.

Собеседник хмуро помолчал.

– Только через людные улицы, – наконец начал он. – Прячась за машины и прохожих, как за живой щит, тут нужно попробовать создать своего рода буфер, в котором завязнет преследование и их прицельный огонь…

– Нет! – прервала его Женя, опять, в соответствии с уже успевшей сложиться в этой увлекательной беседе традицией, не давая никаких объяснений, и она могла поклясться, что Марик в микрофоне чуть слышно, но при этом вполне отчётливо вздохнул с облегчением.

– Тогда подожди, – серьёзно посоветовал он. – Сейчас они полезут тебя искать, тогда атакуешь. Ввязываешься в бой и держишься, пока не подоспеет кавалерия.

Всё правильно, подумала Женя, невинные жертвы не стоят того секрета, который она несёт в голове – в крайнем случае, если уж ей совсем не повезёт, найдётся в Конторе ещё кто-нибудь, кто доищется истины, как доискалась она: хакер давно срисован, домой он пока не пойдёт, не такой уж дурак, знает, что его как источник важной информации, в беседе с которым умный человек может докопаться до истины, тут же ликвидируют те, а значит, наши успеют его взять первыми, тут всё-таки наша страна, а там присядут на стульчиках и поговорят, для начала внимательно изучив ход его беседы с Женей, давно записанной на диск и аккуратно уложенной в спецхран…

Женя храбрилась. Она понимала лучше кого угодно, что истина, какими то причудливыми путями пробравшаяся в её мозг, необычна и чудовищна, и нет никаких гарантий, что кто-то ещё сможет её откопать из, в принципе, банальной и несущественной информации, которой располагает Сергей. Как однажды высказался по другому поводу Расуль Ягудин: «Чтобы до такого додуматься, надо быть изрядно ебанутым, Женя. Таким, как я, ты и они».

Нужно выжить, неожиданно подумала Женя. Эти штабные крысы ни хера не просекут. Нужно выжить любой ценой.

И словно эхом её мыслей отозвался в наушнике привычный и, чего там греха таить, даже слегка поднадоевший голос:

– Женя, они начали движение. Если скорость не изменится и не появятся внезапные препятствия и помехи, будут в полуметре от тебя через тридцать одну с половиной секунды ориентировочно.

И Женя, опять ничего не отвечая, закрыла глаза поплотнее и сделала медленный глубокий вдох, начиная отсчитывать секунды в обратном порядке.

Потом она выдохнула, потом опять вдохнула, чувствуя, как бушующим текучим огнём наполняется каждый миллиметр её тела, как бьются короткие злые толчки пульса в самых кончиках тонких пальцев и тело становится лёгким и как будто чужим, и мир вокруг теряет краски, превращаясь в белёсую и плоскую, одномерную невыразительную картинку, лишённую тепла и воздуха, наполненную лишь неярким внутренним белым светом, затопляющим окружающие плоскости и предметы, вырисовывая их с беспощадной равнодушной яркостью бестеневых операционных ламп.

Женя снова сделала вдох, затем снова выдох. Затем она сделала вдох ещё раз, а обратный отсчёт перевалил уже верхний рубеж последнего десятка, и Женя выдохнула, отсчитывая ускользающие секунды, и когда на внутренних часа прозвенело «пять», затем «четыре», затем «три», опять вдохнула, затем, уже выдыхая, на этом выдохе крутанулась вокруг своей оси с одновременным прыжком вверх и в прыжке вылетела из-за поворота, крутясь в воздухе, словно поставленный на попа пропеллер.

Она живой бешеной мясорубкой врезалась в толпу в верхней зоне боя, завершая второй оборот, и на третьем обороте несколькими пружинистыми ударами ног по головам и шеям раскидала тех, кому не повезло оказаться к ней непочтительно близко, и следующий миг приземлилась в самом центре нападавшего отряда, похожего на сплошную, аморфную, расплывчатую тень, тут же затопившую её со всех сторон непроницаемой человеческой плотью и острым, удушающим, многослойным запахом чужой кожи, чужого пота и мокрой одежды на распаренных телах.

Они все начали поворачиваться к ней, медленно, как в тягучем полуночном сне, начиная поднимать на неё разномастные стволы, и Женя сразу ударила рукой вперёд, удерживая локоть повыше, чтобы удар бы жёстче, в проступившую перед ней в темноте чью-то переносицу, проломив её до самого мозга, и одновременно ударила ногой назад, сбив неясную фигуру, жар которой уловили нервные окончания на её шее, тут же ударила другой рукой опять вперед ещё в одного и другой ногой назад тоже, машинально вычла из окружающих четверых, уже ставших мёртвыми, лёгким пластичным движением переместила корпус в среднее положение, пробила серией боковых ударов руками несколько грудных клеток, снова выпрыгнула вверх, двумя ударами ног убила ещё парочку, на лету повернулась, ушла с линии огня из волыны самого шустрого и, уже приземляясь, носочком пробила ему череп прямо за ухом, совершила оборот в обратную сторону, зашибла пяткой другой ноги ещё одного, продолжила оборот до удара первой ногой следующего, в этом же движении ребром ладони попала кому-то под хрустнувший, ломаясь, кадык, уловила замерцавшие повсюду вспышки выстрелов и полетевшие в неё со всех сторон пули и тут же пошла низом, вывинчиваясь из внутреннего круга, всё равно сейчас уничтожающего беспорядочной стрельбой самоё себя, чуть дальше от центра ногами подшибла снизу ещё несколько человек, добивая их руками влёт, вновь вымахнула в полный рост, когда огонь вдруг стих по банальной причине того, что стрелявшие уже поразлетались веером под ударами пуль своих же сотоварищей, находившихся напротив и тоже попадавших мёртвыми и ранеными, и оказавшись за внешней линией толпы, обрушилась сзади на тех, кто ещё случайно был жив и на свою беду оказался к ней спиной, круг врагов сломался, смешался, засуетился во все стороны, продолжая палить от дури прямо по своим, и она вновь пошла в нижний уход, продолжая обычную тактику по точечному выбиванию живой силы противника из этой нижней зоны передвижения, и когда она вновь вылетела в полный рост на противоположном краю поля боя, стоящих на ногах бойцов у них оставалось на удивление мало,

Женя метнулась в очумелую, таращащую на неё безумные глаза гущу, работая руками и ногами, словно шатунами молотилки, и в один миг перебила случайно и временно оставшихся в живых всех, до последнего человека, прежде чем поняла, что на протяжении всей этой почти полуминутной битвы так и не нашла времени для того, чтобы вдохнуть, и всё равно она вдохнула не сразу, а сначала прокрутилась по размолотой и заваленной трупами площадке, соскальзывая с открытого пространства под защиту кучки деревьев и на ходу немигающим взглядом фиксируя по кругу боевую обстановку, и лишь там, в густой тени и в окружении морщинистых стволов, наконец-то позволила себе с усилием втянуть свежий прохладный воздух в заледеневшую от страшного напряжения грудь.

Она таилась в глубоком мраке, часто и хрипло дыша и стараясь утишить сумасшедший бег сердца, не поворачивая головы, быстро продолжала прокачивать взглядом окрестности. Небольшая пауза в запасе у ней была, но она была небольшая – следовало как можно скорее покинуть это явно перебудившие все окрестности недавней суматохой в пальбой местечко, и потому ей не удалось окончательно преодолеть органическую и психическую реакцию на только что пережитое запредельное напряжение и вернуть сердцу и потоку крови по жилам их обычный ритм, и она побежала к выходу из двора прямо так, не отдохнув и не отдышавшись, пьяно шатаясь из стороны в сторону и судорожно, захлёбываясь, с мучительным стоном на каждом вдохе хватая воздух ртом, и когда сразу за поворотом она увидела рванувшиеся к ней, поднимая оружие, со всех направлений страшно близкие, на расстоянии в пяток метров, фигуры, она поняла, что в этой очередной скоротечной рукопашной схватке ей придётся по-настоящему тяжело, что теперь у неё осталось очень немного шансов выжить, а те всё мчались к ней безумной смешанной толпой, окружая её полукругом, поднимающиеся стволы уже почти оказались направленными выходными отверстиями прямо на неё,

Женя, вновь остановив дыхание, в последнем отчаянном усилии дёрнулась назад, под прикрытие стен, и с безумным ужасом всем своим существом ощутила, как не успевает, как раздвинулся, разросся, стал бесконечным окружающий мир, сквозь который ей надо было пробежать, как она завязла, запуталась в тугом воздухе, словно в липкой сплошной паутине, как отяжелел и стал вязким и длинным каждый её шаг, с огромным трудом преодолевающий сопротивление свинцового мрака, и как сдвинулся где-то позади неё первый спусковой крючок под холодным и липким чужим пальцем, медленно начинающим посылать боёк в короткий путь к нетерпеливо ожидающему капсюлю патрона, как заскрипели и пришли в движение десятки спусковых крючков в других волынах, Женя с тоскливым, рвущем душу отчаянием поняла, что теперь – окончательно всё, и рывком повернулась лицом им навстречу, не желая быть убитой в спину и решившись всё-таки попытаться принять бой в надежде на чудо и на солдатскую удачу,

и именно в этот миг десятками тонких, бесконечно длинных, нестерпимо ярких и почему-то голубого цвета сияющих струн, на долю мгновения павших с неба, осветилось всё вокруг, заставив её нервно моргнуть и остановиться в полушаге от точки, с которой она собиралась совершить последний в своей жизни атакующий прыжок.

Вокруг не было никого. Окружающая её местность, только что переполненная толпами врагов, была абсолютно безлюдной: только что на неё неслись все эти толпы, и вот – они вдруг исчезли в один миг, как будто кто-то просто выключил голографическое изображение в квадро-кинотеатре, и ошеломлённая Женя вполне серьёзно подумала было, что всё произошедшее было самой настоящей галлюцинацией боевой усталости третьей степени, когда наконец-то заметила многочисленные кучки пепла, медленно развеиваемые ласковым ночным ветерком.

Пепел был жирным и слегка дымился, матово поблёскивая в свете отдалённых фонарей, но он прямо на глазах терял свой маслянистый, плотский блеск, становился всё суше, потихоньку истончаясь, рассыпаясь во всё более мелкую, всё более невесомую пыль, а больше не было вокруг ничего необычного – от только что полной жизни и злобы армии нападавших не осталось даже пуговиц, часов, стальных зубных коронок и лёгкого стрелкового оружия, которым, как Женя уже успела заметить, каждый из них был увешан с головы до ног.

Она немного постояла, не шевелясь и лишь чувствуя, как мелко дрожит каждая жилка под кожей ставшего каким-то вязким, словно резиновым, лица.

– Господи, – прошептала она неизвестно кому, – так вот он какой, боевой спутник лучевого вооружения.

– Хммммда! – эхом промычал в наушнике Маник-Пенник. – вот он, оказывается, какой, Женя. Мы тут все, честно говоря, тоже в первый раз. Потому и не смогли предупредить тебя о засаде. Первый блин-то комом, все интеллектуальные ресурсы бросили на активацию боевой программы нанесения многоканального лучевого удара… К следующему разу учтём все накладки, а также человеческий фактор, и, даст Бог, не упустим текущую тактическую ситуацию и в зоне военных действий тоже. А пока – Федеральная Служба Безопасности России в моём лице приносит тебе свои глубочайшие извинения. И учти, там на улице ещё кое-кто прорвался мимо сил зачистки, так что могут быть неприятные сюрпризы.

– А спутник? – с искренней заинтересованностью задала Женя животрепещущий вопрос, чувствуя, как ледяные струйки пота стекают у неё меж грудей и по плоскому животу затекают в пах, заставляя знобко ёжиться и поджимать колени.

– Он уже сошёл с точки прицеливания. Он там был-то всего две секунды с копейками, оно, конечно, ему для прицеливания и нанесения множественного удара необходимо времени в несколько тысяч раз меньше, но мы-то, люди, не такие шустрые, вот и провозились с организационной частью, пока он был на подходе к прицельной позиции. Ещё чудо, что успели всё организовать. Через одиннадцать минут сорок девять секунд на позицию выйдет другой спутник, его мы уже полностью на всякий случай подготовили, но он, скорее всего не понадобится, наземная кавалерия уже почти рядом, так что теперь ты прорвёшься. Но всё равно будь начеку, – он помолчал, почему-то попыхтел и покхекал в ухо Жене, и она сохранила молчание, с интересом ожидая интригующего продолжения. – Жаль, что у этих и от оружия, кроме пепла, ни хера не осталось. В общем, волыной тебе пока разжиться негде. Ориентируйся, в случае чего, на ближний бой со скоротечным рукопашным контактом. ДАВАЙ, ЖЕНЯ, ТЫ МОЖЕШЬ!!!. И… мы тебя тут все очень ждём, так что не задерживайся.

Женя усмехнулась. Приятно, когда тебя ждут.

Она двинулась к тротуару впервые за целую вечность в полный рост, как нормальные люди, и глубоко, освобождённо вздохнула, наслаждаясь свежим ветром с близких лесных и парковых зон.

Тротуар для разнообразия и в пику всем остальным московским тротуарам был ровненьким и гладким, и Женя восприняла это как добрый знак, шагая мягкой плывущей походкой, не слишком высоко поднимая ноги над мостовой, что позволяло экономить силы на случай, если понадобится снова вступить в бой. Впрочем, она была уверена, что уже ничего больше не случится и никто больше не встанет у неё на пути, сегодняшний лимит крови, считала она, уже исчерпан с лихвой, и больше крови не будет, ведь должно же, на хрен, быть в мире какое-то равновесие, какое-то паритетное соотношение зла и добра, и она как раз собиралась суеверно поплевать через плечо, когда вдруг ощутила в спине неприятное чувство.

«Сглазила, блин!» – недовольно констатировала она новый приближающийся виток кровопролития, уже когда, сорвавшись с открытого пространства одним прыжком, вновь оказалась в милосердной тени деревьев.

Она вгляделась далеко назад и сразу увидела горсточку автомобилей, вывернувших на проспект в далёком противоположном конце и тут же помчавшихся к ней, стремительно наращивая скорость.

Женя быстро прокачала имеющиеся варианты отпора, коих было ровно один – удирать сломя голову, учитывая полное отсутствие у неё оружия и чрезвычайную сомнительность возможности принятия врагами благородного решения воздержаться от экстренного расстрела её из всех стволов с любого допустимого расстояния и согласиться на честную женскую драку на кулачках.

Женя прищурилась и, повернув голову в противоположную сторону, прицельно взглянула в беспорядочный хаос дворов, готовясь устремиться по ним в бег на пределе возможностей.

«Вот так, – устало подумала она, напружинивая ноги. – И где же обещанная кавалерия, товарищ майор?»

Они вымахнули из-за ближайшего поворота с многоголосым дробным грохотом копыт, высекающих из мостовой яркие алые искры, с одиноким всадником во главе, и сразу понеслись прямо к ней всей слитной могучей массой, взвевая длинные чёрные гривы позади острых ушей и сверкая в лунном свете и сиянии ночных ламп большими лиловыми глазами и гладкими спинами с ритмично, в такт скачке перекатывающимися под кожей с короткой чистой шёрсткой мускулами.

На сей раз Женя пришла к почти стопроцентной уверенности в том, что она от пережитых потрясений и переживаний внезапно сошла с ума. Табун лошадей посреди Москвы, о, Боже, привидится же такое!

А впрочем… с военно-тактической точки зрения… Несколько десятков коней не объедешь на кривой козе, сквозь их неостановимый могучий поток не проскочишь на тачке, их не сшибёшь хрупким бампером с пути, и уж конечно эту громаду не перебежишь, как мелкую речку, пешком – даже если всех коней перестрелять, будет непросто преодолеть гору громадных конских трупов, лежащих вповалку.

Да и как их, на хрен, перестреляешь? Из лёгкого стрелкового оружия несущемуся коню практически невозможно причинить какой-либо существенный вред, из автомата, конечно, можно, но против целого табуна и он не особенно эффективен, нужно палить и палить часами. Тут требуется крупный калибр, наподобие винтовочного, но винтовки тут опять же не помогут – палец устанет на курок нажимать. Пулёмёты им потребуются, господа, тяжёлые станковые пулемёты, каковых единиц у них совсем не вагон и маленькая тележка. А ведь даже если пулёмёты, коней-то может понести, как и во всех предыдущих вариантах, а куда их понесёт, вопрос чрезвычайно интересный, вполне может понести и на тех, кто стреляет, а тогда – налетят и растопчут, и даже целая пулемётная рота их не остановит. Ннндааа, похоже, идею вывести на улицы, кроме танков и бронетранспортёров, ещё и лошадей, толкнул кто-то, кого ни в коем случае нельзя назвать дураком.

С этой светлой мыслью Женя перебежала на другую сторону улицы, чтобы вскочить на коня, как и положено, с левой стороны, мельком оглянулась на мчавшуюся к ней кавалькаду машин, прикидывая, успеют ли они приблизиться к ней на дистанцию прицельного огня раньше, чем до неё доскачут лошади, но тугая тёплая волна воздуха вдруг коснулась её щеки, и над её головой, заложив небольшой вираж, с рёвом пронёсся вертолёт, и тут же вслед за ним, в точности повторив его манёвр, пролетел второй.

Женя, как заворожённая, смотрела им вслед, запрокинув голову, и они словно почувствовав её взгляд, с демонстративной пластичностью и изысканной красотой траекторий поравнялись друг с другом, затем чуть разошлись в разные стороны, затем повернулись заострёнными рылами, увенчанными каждый тяжёлым многоствольным пулемётом, под углами в сорок пять градусов по направлению друг к другу, клюнули носами вниз и с рёвом зашли в пике по сходящимся прямым, и Женя успела увидеть, как одновременно вылетевшие из их подбрюший сияющие болиды ракет одновременно же ударили в две рядом несущиеся машины, те тут же превратились в два огненных шара, почти сразу до слуха Жени долетел звук спаренного взрыва, и одновременно с этим звуком вертолёты открыли с воздуха по автомобилям синхронный пулемётный огонь, продолжая сближаться между собой к боку бок…

Девушке вдруг захотелось найти какую-нибудь удобную скамейку, и расположившись на ней с максимальным комфортом, досмотреть это кино до конца, не спеша лузгая семечки вместо той дряни, которую жрут в кинотеатрах тупорылые америкосы и не менее тупорылые все остальные, кроме россиян.

Но гром копыт уже усилился, приблизился, начал колотиться ей в уши настойчивым призывным набатом, она с громадным сожалением отвела взгляд от поля битвы и взглянула в раскосые лиловые глаза своего коня, которого она почему-то сразу увидела и даже как будто узнала, и конь тоже явно понял, кто тут его новая хозяйка, он коротко и приветственно заржал, в упор глядя из-под развевающейся иссиня-чёрной чёлки ей прямо в душу, прибавил ходу, мгновенно вырвавшись вперёд, и тёмный неразличимый всадник, оказавшийся теперь за ним чуть позади, тут же подтвердил их взаимный выбор, на скаку подняв руку и ткнув пальцем в Женю, а затем именно в него.

Женя кивнула, дождалась, когда конь поравняется с ней, и легко побежала рядом, приноравливаясь к его ровном мощному галопу, на бегу положила узкую правую ладонь на шёлковую холку, потом ухватилась за холку второй рукой – удерживаясь за неё, дважды прыгнула по ходу движения, отталкиваясь от асфальта одновременно обеими ногами, и выполнив третий, более пружинистый и длинный прыжок, птицей взлетела на неосёдланную конскую спину…

Они неслись по пустынным, слабо освещённым улицам ночного города, ровным уверенным гулом движения заполняя все закоулки и дворы, попадающиеся им на пути, чистый лунный свет обвевал женин лоб, словно прохладный успокаивающий встречный ветер, она расправила плечи, как крылья, с наслаждением подставляя тугому потоку воздуха разгорячённую грудь, затем топот сопровождающего табуна стал утихать позади, словно умягчаясь ночным покоем и мирной тишиной спящего города, она обернулась и успела увидеть, как ведущий, скачущий впереди, поднял в прощальном приветствии руку, заворачивая табун на широкий проспект, оказавшийся у них на дороге, и Женя тоже отсалютовала ему узкой ладошкой с чуть расставленными пальцами, и дальше она и конь поскакали одни.

Город и бездонное звёздное небо с пылающей в самом центре луной разворачивались им навстречу, словно распахивали перед ними гостеприимные ворота, словно раскрывали объятья перед парой своих долго-долго отсутствующих детей, прошедших кровь и мрак, страх и огонь лишь для того, чтобы вернуться, и они возвращались с гордо поднятыми головами, летя сквозь потоки лунного света, согревающего их, как солнечный свет, и перед Женей один за другим вставали лица тех, кого уже не было рядом с ними, кто погиб лишь ради того, чтобы они могли вернуться – вернуться в мирный город мирной родной страны, и Женя вдруг удивилась тому, что внешность друзей, оставшихся на полях позади, когда-то казалось ей невыразительной, у них, как она теперь знала точно, были совершенно особенные, яркие лица, не похожие ни на чьи другие: вот водитель, Первый, худощавый и жилистый, чуть сутулый, с русыми волосами, заострённым, узким, как лезвие, лицом и близко посаженными глазами, похожими на дула двустволки, вот Второй, слегка полноватый и слегка вальяжный, рослый упитанный мужчина, похожий на средне преуспевающего, страдающего небольшой одышкой и имеющего проблемы с поджелудочной железой брокера или коммивояжёра из какой-нибудь благополучной проститучьей страны северного направления, Швеции, например, особенно мирно выглядевший в очках с фальшивыми, разумеется, линзами, поскольку ни в каких очках он никогда не нуждался, обладая орлиным зрением, но носил их постоянно ради имиджа, не вызывавшего ни в ком никогда никаких сомнений, и только узкий круг товарищей знал, в какую страшную боевую машину превращается этот «коммивояжёр» при огневом или рукопашном контакте, вот Третий – с простым незамысловатым лицом обычного работяги грубоватого массивного телосложения и обычного для работяг внушительного роста, с крупными, вроде бы даже мозолистыми, пролетарскими руками, тип, легко вписывающийся в любой заводской цех или слегка разгильдяйскую шофёрскую тусовку, вот остальные – из Бригады Бис, вот один, вот – второй, вот ещё двое вместе с командиром, светлые чистые лица безымянных солдат России, сейчас остывающих на разных рубежах своего доблестного пути…

Женя летела вперёд в потоках лёгкого лунного света под мириадными россыпями вбитых в бездонное небо звёзд, с развевающимися за спиной светлыми волосами, и не мигая смотрела вперёд тёплыми тёмно-синими глазами, её щёки медленно твердели на встречном ветру, становясь чужими и упругими, как гуттаперча, и она вдруг поняла, что плачет, и тогда зажмурилась на миг, чтобы стряхнуть с длинных ресниц ледяные крошки слёз, и сразу взметнулись перед её внутренним взором свинцовые валы океана, вздулись пенные буруны возле стальных бортов, грозно заполыхал, забился в неутолённом гневе бело-голубой флаг на тонком, гнущемся под ветром флагштоке, ослепительно ярко сверкнула медь начищенных труб корабельного оркестра, оглушающе и неостановимо гремящего маршем, и, твёрдо удерживая стройность шеренг палубного построения, матросы и офицеры, в последний раз гордо отдающие российскому военно-морскому флагу честь, вдруг, не опуская поднятых к головным уборам рук, одновременно повернули головы в её сторону и слегка улыбнулись, враз осветив улыбками бесконечную, беспокойную гладь океана. Все до одного!

 

Женя медленно поднялась по каменным ступеням старого здания на Лубянке, 2, ведя за собой коня – уздечки и, вообще, какой-либо сбруи, как и седла, на нём не было, и она тянула его за собой за шелковистую прядь длинной чёрной гривы. Конь, ещё не остывший после бешеной скачки, источал жар и часто всхрапывал, выдыхая горячий воздух ей в ухо, и Женя ежилась от щекотного ощущения, и второй рукой поглаживала его по мускулистой скуле, стараясь успокоить. Они остановились оба почти на самом верху, и девушка устало присела на холодную ступеньку, нашаривая пачку сигарет. Конь шумно всхрапнул ещё раз и неожиданно наклонил к ней большую голову и ухватил мягкими бархатными губами за ухо, при этом зацепив прядь волос. Женя опять поёжилась и улыбнулась, взглянув ему снизу вверх в выпуклые продолговатые полусферы блестящих глаз.

– Сейчас поищем, – мягко пообещала она и, удерживая сигареты с зажигалкой в левой руке, правой снова пустилась в путешествие по карманам. Всё, что удалось найти, початую упаковку жвачки.

«Ладно, хоть не презервативы», – мрачно подумала Женя и с некоторым сомнением высыпала бледные, пахнущие всякой слащавой ерундой подушечки себе на ладонь.

– Заработаешь заворот кишок, я тебе клизмы ставить не буду, – предупредила она, протягивая верному другу это странное угощение.

Конь подхватил губами горку жвачки с её руки в одно касание, мигом всё сглотнул без всяких претензий и, шумно вздохнув ещё раз, застыл с поднятой головой почти как изваяние, лишь чутко раздувая крупные синеватые ноздри навстречу прохладному ночному ветру и периодически с лёгким шорохом взмахивая длинным хвостом, при этом то и дело задевая её по макушке и Женя, наконец-то закурив, повернулась чуть боком, чтобы он ненароком не выбил ей сигарету изо рта.

Она устало потянулась и расслабилась, мельком срисовала внезапно появившиеся в отдалении с боков тёмные фигуры и недовольно уставилась на горящий кончик, истекающий синеватой струйкой дыма, не удостаивая их своим вниманием. Фигуры чуть помешкали и незаметно исчезли, словно растворились в воздухе.

«Охраннички, мля, – мрачно резюмировала девушка, – пока они тут чесались, можно было десять раз Лубянку штурмом взять, дармоеды, мать вашу, джеймсы бонды хреновы». Она глубоко затянулась и закрыла глаза, чувствуя, как любимый город согревает её в тёплом объятье.

Маник-Пенник бесшумно подошёл сзади, потрепал по шее не обратившего на него никакого внимания коня и осторожно присел на ступеньку с ней рядом. Они долго сидели рядом и молчали, даже когда сигарета была уже докурена и Женя, сложив натруженные руки на коленях, неподвижно смотрела куда-то вдаль.

Наконец Марик пошевелился и вздохнул.

– Пора, Женя, – негромко обратился он к ней. – У нас ещё есть работа на сегодня. Люди ждут.

И он первый поднялся лёгким пружинистым движением.

Женя тоже встала и прежде чем последовать за ним, подошла к коню, последнему оставшемуся в живых из её солдат. Она погладила его по серединке морды сверху вниз и осторожно поправила шелковистую чёрную прядь гривы, заслоняющему ему обзор слева, заведя за остроконечное прохладное ухо.

– Я скоро, – пообещала она. – Подожди меня здесь. Пока можешь полакомиться клумбами.

Конь помолчал, глядя в самую душу умными тёмными глазами, и затем вдруг положил тяжёлую голову на её хрупкое плечо, и Женя теперь погладила его по шее.

– Я скоро, – повторила она.

 

Яркий свет электрических ламп в кабинете неприятно отражался от длинного полированного стола и навощенного паркета, и Женя недовольно поморщилась, почувствовав боль в глазах и только сейчас вдруг поняв, что выложилась до предела. Больше всего ей сейчас хотелось посидеть где-нибудь, вытянув ноги и не думая ни о чём. Но такой возможности не было, Маник-Пенник был прав, ей предстояла ещё работа, если она не хотела, чтобы все усилия и жертвы пропали впустую.

Несколько человек встали ей навстречу, с лёгким стуком отодвигая стулья, и генерал первый заговорил:

– Ну, наконец-то. Вот она, наша долгожданная героиня, знакомьтесь. Впрочем, новый человек здесь только один, остальных-то всех она знает.

– Меня зовут Женя, – равнодушно сообщила девушка улыбчивому невысокому очкарику с добродушным лицом, совершенно не вязавшимся с пристальными цепкими глазами за толстыми холодными стёклами. – Женя Бондарева.

Она первая – как старшему – протянула ему руку, намереваясь удивить своим стальным рукопожатием, но тот неожиданно взял её кисть чуть сбоку и, поднеся ко рту, галантно поцеловал длинные пальцы, украшенные рваными ссадинами на разбитых в рукопашном бою суставах.

– Очень рад, – умудрившись придать голосу полнейшую искренность, заверил он и, взяв под руку, отконвоировал к мягкому креслу возле журнального столика в углу. – А я Иван Иванович.

– Ну, а остальных все знают, – подытожил генерал, делая экономный жест в сторону ещё двоих в костюмчиках и галстуках, неспособных, судя по контурам лиц, улыбаться в принципе в противоположность «Ивану Ивановичу».

Женя промолчала. Чего тут говорить об очевидном. Действительно этих двоих она видела многократно, хотя заявлять, что она их знает, было несомненной литературной гиперболой, громадной, как в былинах про Илью Муромца.

– Чай, кофе? – тем временем предложил генерал, начиная звенеть чашками и ложками на приставном столике. – Кофе бразильский, чай цейлонский.

– Водки, – патриотично потребовала Женя сварливым тоном.

Генерал покладисто распахнул дверцу небольшого холодильника, достал сразу запотевший графинчик, звякнул хрустальным горлышком о рюмку…

Женя ледяным комком вбросила в пересохшее горло фронтовую стограммовочку и на миг закрыла глаза, чувствуя, как водка зажгла в её желудке маленький пожар.

Мужчины, рассевшиеся вокруг столика, вежливо помалкивали и бесшумно потягивали из чашек горячий ароматный напиток.

Генерал сделал очередной глоток, потянул из вазочки печенье и, откусив маленький кусочек, без всякого аппетита пожевал.

– Из твоего разговора с Расулем Ягудиным я мало что понял, – неожиданно прервал он молчание, и все присутствующие в комнате неуловимо напряглись, включая Маника-Пенника, неподвижным изваянием темневшего в отдалении на стуле в углу.

– Дайте человеку передохнуть, – увещевающим тоном протянул «Иван Иванович». Он прихлёбывал чай мелкими глотками, то и дело взглядывая на Женю поверх блестящих стёклышек очков, из чего она сделала вывод, что очки ему ни к чему, поскольку дальнозоркости у него быть не может, так как в этом случае он не был бы в очках, когда шёл к ней через кабинет, а будь он близоруким, ему был бы прямой резон сейчас смотреть на неё именно сквозь очки, чтобы, как серый волк в сказке про Красную Шапочку, её лучше видеть, а вовсе не поверху.

После этого вновь наступила тишина, нарушаемая лишь обычными звуками молчаливого дружеского чаепития.

Генерал опять не выдержал первым.

– Надеюсь, до инопланетной армады, приближающейся к земле с целью её захвата и порабощения, дело всё-таки не дошло, – пробормотал он, глядя в опустевшую чашку под своим носом, и неожиданно усмехнулся: – Ты не поверишь, Женя, но я действительно поднял на ноги все обсерватории, чтобы проверили, не лезут ли на нас из космоса какие-нибудь там… – он шумно вздохнул и с лёгким стуком отставил чашку, – … тау-китяне, кгхм!

Как ни паршиво было у Жени на душе, она не сдержала улыбку.

– А может, у тау-китян есть шапки-невидимки, – подзадорила она высокое начальство.

Генерал кисло покосился на неё.

– Я об этом подумал, – буркнул он. – У меня попросту не было ни малейшего другого объяснения всему тому, что эти недоумки устроили в городе сегодня, – он побарабанил по столу подушечками пальцев. – Близлежащее к Земле космическое пространство прощупали радиоволнами, лазерами, инфракрасными лучами и ультразвуком. Ракетные установки и боевые спутники и посейчас бдительно целятся космос по всему периметру вокруг Земли.

Женя прыснула.

– Ничего, ничего, – похвалила она, – как любит повторять тот же Расуль Ягудин, «лучше одну секунду быть параноиком, чем затем всю жизнь – мертвецом», – она посерьёзнела, – и уж конечно, лучше быть параноиком, чем допустить малейшую возможность гибели России и Земли.

Нас сей раз тишина наступила мёртвая, абсолютно, как в склепе. Мужчины сидели полукругом лицом к девушке, разделённые журнальным столиком, и неподвижно смотрели на неё. Женя наклонилась вперёд, опёрлась локтями о колени и медленно обвела всех холодным взглядом пронзительных тёмно-синих глаз.

Молчание опять нарушил генерал.

– Так уж прямо гибель Земли? – обескураженно заметил он.

– Именно так, – отрезала Женя. Её щёки успели слегка порозоветь то ли от водки, то ли от вернувшегося возбуждения, то ли от того и другого вместе. – Если всё то, что задумано этими уродами, будет реализовано, Землю ожидает неминуемая гибель.

Генерал пожал плечами.

– Извини, Женя, – усомнился он, – но я процентов на девяносто девять всё-таки убеждён, что тау-китяне уже не прилетят.

Женя вновь устало поникла в кресле.

– Да при чём тут, на хрен, тау-китяне? – вяло отмахнулась она. – Земляне сами себя умеют уничтожать так, что никаким тау-китянам во сне не приснится. Расуля Ягудина, он мне сам рассказывал, в 81-м, когда он был ещё пацаном, две цыганки заманили на гадание. Мололи они, рассматривая его ладонь, в основном, обычную ахинею про «линию жизни» да «бугорок Венеры»… Но один красивый ход, который Расуль как поэт и журналист не мог не оценить, они ему всё-таки впарили, одна из них сказала такое: «Все свои беды и проблемы ты сможешь преодолеть, если будешь знать в лицо своего самого страшного врага. И я тебе его сейчас покажу. Вот он!», тут она подняла свою руку… – девушка сделал паузу для вящего эффекта и закончила: – В руке у неё было зеркальце. В этом зеркальце Расуль увидел себя.

– И где здесь мораль? – прикинулся дурачком генерал, хотя сомнений в том, что мораль он прекрасно себе уяснил, не было никаких, дурачком он вовсе не был, иначе не дослужился бы до генерала в сфере государственной безопасности России.

Женя мрачно поигрывала в руке пустой рюмкой.

– Будь у меня большое, очень-очень большое зеркало, – тихо, почти шёпотом, эхом отдавшемся в ночном кабинете, сказала она, – я бы объявила аттракцион «Самый страшный враг Земли и человечества» и провела бы перед этим зеркалом всех людей планеты. Пусть полюбуются на себя.

– А при чём тут…? – с внезапным раздражением огрызнулся генерал на сей раз совершенно искренне. – В тау-китян я, простите, капитан… тут он вдруг запнулся и поправился… - майор («чтооооо?», - удивилась Женя) не верю, хоть и принял все меры. В злокозненных земных детей из больных фантазий мистера Брэдбери не верю тоже, – он порывисто вскочил и нервно заходил по кабинету. – А ведь я, хоть и почувствовал себя полным дураком, долг выполнил и по этому случаю, учитывая всю ту катавасию, что творилась сегодня в дорогой нашей нашей столице: отдал соответствующий приказ. Теперь все детские учреждения Москвы: школы, детсады, детские больницы находятся под прицелом артиллерийских подразделений и передвижных ракетных установок, – он тяжело вздохнул. – Не дай Бог, пресса узнает, начнётся хрен знает что.

Женя тоже разозлилась.

– Во-первых, при чём тут Москва, во-вторых, при чём тут детсады, школы и больницы? – с тем же раздражением выпалила она. – Впрочем, вообще-то правильно: эта зараза могла проникнуть уже и туда.

Опять наступило тяжёлое молчание, в котором еле слышные, кошачьи шаги генерал по кабинету казались оглушающими. И тут подал голос один из неулыбчивых молчаливых слушателей в костюмчике.

– Я полагаю, – ледяным тоном изрёк он, – капитан… - он тоже запнулся и правился… - майор Бондарева («уххх тыыы, - с восхищением подумала девушка, - ну, Женя, ну, старушка, ты молодец!!!») напустила уже достаточно туману для того, чтобы насладиться ощущением дислокации своей персоны в центре внимания всех присутствующих. Возможно, теперь наконец-то настала подходящая минута для того, чтобы, руководствуясь Уставом, от намёков, загадок и недомолвок перейти к чёткому устному рапорту о существе проблемы, которое, надеюсь, хотя бы одному из присутствующих, а именно майору Бондаревой, совершенно ясно, – он тоже сделал хорошо рассчитанную паузу, – если, конечно, все эти словесные эскапады с её стороны не были беспомощной попыткой упомянутого майора скрыть свою полную несостоятельность в данном вопросе.

Жене настолько – до мучительных спазм в животе, до зубной боли – захотелось метко плюнуть говоруну на чистенький костюмчик, что она до глубины души удивилась тому, что этого не сделала. Она поднялась с кресла, яростно скрипнув зубами, и упруго прошлась пару раз по кабинету из конца в конец. Несколько пар глаз неотступно наблюдали за ней, перемещаясь в глазных впадинах, как маятники.

– Некоторые вещи нельзя говорить человеку, пока его сначала не подготовишь, – неожиданно для себя вполне спокойно и миролюбиво начала она. – А то он может попросту рехнуться от непосильной тяжести информации, – на её лице летучей тенью промелькнула усмешка. – Надеюсь, вы все уже вполне подготовлены, чему, как ни странно, в достаточно большой степени поспособствовали наши дорогие, горячо любимые конкуренты – не затей они сегодняшнюю бойню, мне пришлось бы месяцами долбиться в высокие кабинеты, пытаясь убедить всех вас в своей правоте. Воистину нет худа без добра.

Девушка одним прыжком снова устроилась на стуле и неторопливо огляделась вокруг.

– Всё дело во Фрейде, – сообщила она.

Кто-то чуть слышно хмыкнул. Она не обратила не это никакого внимания, напряжённо стараясь подобрать наиболее простые, ясные и доходчивые слова.

– Вернее, нет, фрейдизм появился потом. А раньше всё дело было в физической силе. Взрослые физически сильнее детей. На этом строилось их доминирующее положение в мире на протяжении тысячелетий. Ребёнок не может пахать землю, как взрослый. Ребёнок не может работать за станком наравне со взрослыми. И наконец, когда война, ребёнок не может сражаться мечом со взрослыми врагами. Есть ещё мнение, что ребёнок не может производить потомство, но я за сегодня успела подумать ещё и вот о чём: по части производства детей детьми, Господи, тройная тавтология!, детей вообще-то никто никогда не проверял, так что данное, не побоюсь этого слова, ЗАБЛУЖДЕНИЕ имеет сугубо теоретическое обоснование. Но главное, что всё время существования человечества сохранялся обычный порядок взаимоотношений взрослых и детей: то есть то, что ребёнок физически слабее, достаточно долго оставалось существенным. Пока не пришла научно-техническая революция, неожиданно быстро отодвинувшая приоритет физической силы на второй план.

На первые роли в мире вместо здоровяков пахарей и силачей солдат внезапно вышли дохлые очкарики со светлыми головами, которых раньше никто никогда не принимал достаточно всерьёз, и вместо выражения «золотые руки» появились выражения «золотая голова» и «золотые мозги». Сама логика жизни и развития уже должна была вот-вот привести человечество к совершенно разумной, здравой, естественным образом напрашивающейся мысли о новых возможностях человечества, кроящихся в интеллектуальном потенциале также и детей. И вот тут-то появился доктор Зигмунд Фрейд, на хрен, – Женя раздражённо вытянула пачку из кармана и привесила сигарету к нижней губе, сразу став похожей на несовершеннолетнюю белобрысую хулиганку.

– Здесь не курят, – предостерегающе пророкотал генерал со своего места за столом, где за время её длинной тирады успел загадочным образом очутиться.

Вместо ответа девушка нахально щёлкнула зажигалкой и выпустила к потолку узкую длинную струю сизого дыма.

– Фрейд, как и все гении-шизофреники, обладал недюжинными способностями к внушению, – продолжила она. – Вот он и внушил, мигом приобретя всемирную славу и невольно сбив с панталыку всё человечество. Фрейд разработал целую теорию взаимосвязей сознательного и бессознательного, очень сложную, многоуровневую и, в принципе, вполне научную, которая вообще-то, строго говоря, к бредовой идее сексуальной детерминированности всех человеческих поступков не имела никакого отношения. Но людишкам хотелось остренького, вот они и разнесли по всему белому свету, что якобы по Фрейду в основе любой активности сапиенса лежит половой инстинкт. Смешав всё это хозяйство с дарвинистской теорией естественного отбора, они явили миру восхитительную по уровню идиотизма мыслишку, утверждающую, что необходимым условием прогресса является инстинкт продолжения рода, поскольку он вынуждает человека, как козла в период случки, перманентно вести борьбу за внимание противоположного пола, что создаёт во взаимоотношениях людей дух состязательности, который и заставляет их стремиться ко всё новым и новым достижениям: учиться, работать, творить, делать карьеру… – отсюда, дескать, и прогресс. Таким образом мир вновь укрепился в роковом заблуждении, что к чему-то стоящему способны лишь взрослые, точнее, лишь те, кто достиг возраста полового созревания. Раз уж якобы только половой инстинкт стимулирует его во всех смыслах. Вы не устали? И никуда не торопитесь?

– Лично я до пятницы совершенно свободен, – тоном Пятачка из мультфильма заверил её генерал. – А после пятницы будут выходные, которые я охотно пропущу, чтобы не возиться дома с протекающим краном, по поводу которого мне супруга всю плешь проела.

«Иван Иванович» расцвёл голливудской улыбкой во всю ширь лица, так что стало удивительным, как оно не треснет, и внёс свою лепту:

– Теорию бессознательного вы, дорогая Женя, изрядно примитивизировали и слегка исказили, но слушать вас очень интересно. Так что продолжайте, я весь внимание.

Женя сердито покосилась на него, но вдаваться в дискуссию не стала.

– Вы когда-нибудь видели, как дети играют в футбол? – спросила она, обращаясь главным образом, к стене позади генерала. – Вот уж где дух состязательности, как и во всём, что делают дети, причём, без всякого стремления привлечь к себе внимание противоположного пола, а с одной-единственной целью – победить! Я уж не говорю о крайней сомнительности, вообще-то, как я уже упоминала, чисто теоретической априорной уверенности, не подтверждённой никакими попытками экспериментальных исследований, в их физиологической нерепродуктивности. В общем, коротко так – никто из нас, взрослых, ни хрена не знает о том, что могут и чего не могут дети, в том числе и в смысле секса. Мы так и сидим в своей тухлой уверенности, что дети хуже, слабее и глупее нас, и просидели бы ещё Бог знает сколько, если бы научно-техническая революция не вышла на новый виток, имя которому Высокие Технологии, оба слова с большой буквы.

Все продолжали молчать. Электронные часы на тумбочке у генеральского стола ритмично и зловещее мигали зелёным огоньком. Женя теперь говорила без помех.

– В области высоких технологий почти сразу возникла проблема, которая с каждым годом всё больше усугубляется: системные возможности компьютеров простейшим, прямолинейным эмпирическим порядком развиваются намного быстрее, чем мы, взрослые, успеваем их освоить, теоретизировать, внести в официальную государственную программу обучения, подготовить преподавателей, которые подготовили бы для нас специалистов, и, соответственно, использовать в промышленности и обороне. В результате, раз уж поучиться работе с новейшими высокотехнологическими достижениями негде и не у кого, увлечённым творческим людям приходится осваивать их самим, в основном, двумя способами: методом тыка и методом взаимовыгодного обмена наработанным опытом и достижениями в своём кругу наиболее продвинутых адептов. И на сегодняшний день человечество уже сейчас имеет целую армию никем не учтённых, никем не контролируемых, полуголодных компьютерных специалистов в драных джинсах и грязных футболках, специалистов такого уровня, что наши дипломированные и остепенённые работнички в тысячедолларовых галстуках и тысячедолларовых штиблетах даже близко не могут с ними тягаться. И вот тут-то громадный интеллектуальный потенциал детей и юношества впервые за всю историю человечества пришёл в движение. Именно дети в связи с какими-то особенностями своего мышления, как выяснилось, осваивают новые технологии особенно быстро и легко, сугубо практически, не дожидаясь теоретических обоснований. И самое главное: чем более сложными и совершенными становятся технологии, тем более юные и юные дети осваивают их успешнее и быстрее всех. А тем временем бОльшая часть промышленности и практически вся обороноспособность любой страны исподволь и незаметно попала в стопроцентную зависимость от компьютерных технологий. Технологий, в которых мы, взрослые, по большому счёту, НИ ХУЯ НЕ СЕЧЁМ!!! – на последних словах Женя уже почти кричала, стараясь всё-таки не брызгать слюной.

Она помолчала и постаралась отдышаться, бесцельно, как сомнамбула, бродя по кабинету и чувствуя, как горячий душный пот заливает ей сзади шею.

– Кино про Терминатора все смотрели? – вдруг, резко остановившись, спросила она. Это был вопрос риторический, не требующий ответа, и поэтому никто не стал ей отвечать. – Там, как помните, мировая ядерная катастрофа произошла из-за того, что америкосский генеральный компьютер рехнулся и по собственной инициативе закидал ракетами Россию, в ответ на что США тут же получила свою порцию ракет и от нас. Здесь примерно то же самое, то есть мы находимся на пороге того, что контроль над практически полностью компьютеризированной системой обороны России окажется в чужих руках. В руках детей! И не наших детей, а детей, которых нужным образом тайком от нас в нашей стране воспитают и подготовят они в русле подходящего для них менталитета: бездушных и безнравственных, не отягощённых моралью и чувством благодарности России, воспринимающих Россию как врага, против которой они тут играют в свои детские шпионские компьютерные игры. Чужих детей!

– Значит, наши заокеанские и европейские «друзья» это моментик насчёт высокотехнологичного интеллектуального потенциала детей просекли? – уточнил «улыбчивый Иван Иванович», который был сейчас улыбчивым не более, чем безносый, возможно, по причине третьей стадии сифилиса, как всегда думала Женя, древнеегипетский сфинкс.

Девушка лишь понуро кивнула. У неё уже не было никаких сил говорить.

– И взяли наших детишек под крылышко, – задумчиво продолжил тот.

– Собираются взять, – поправила она его. – Взяли пока только наиболее активную и взрослую часть.

– Как же они к ним подобрались?

Женя пожала плечами.

– Оперативной информации пока нет, но я думаю, они начали с неформалов типа металлистов и панков, затесались в тусовку, а те загадочными путями имеют выходы на хакерскую пацанву нового, скажем так, поколения. Сейчас они их втихаря проверяют на предмет возможностей, как Сергея Прибельского, с которого весь сегодняшний сыр-бор и начался, если вы не забыли.

– Теперь, значит, их задача расширять сферу влияния в направлении детей всё более субтильного возраста? – внёс свою лепту первый из неулыбчивых.

Женя опять кивнула.

– Если до этого допёрла я, то допёрли и они, – уверенно заявила она.

Генерал поднял тяжёлый взгляд со своего места.

– Похоже, под артиллерийский и ракетный прицел нужно было брать не школы, детсады и детские больницы, потому что эти варианты, в принципе, контролируются родителями, – тоже уверенным, не выражающим ни малейших сомнений тоном поделился он, – а детдома и детские спец.санатории, где внешнего контроля почти нет

– Особенно, психиатрические, – подсказала девушка. – Собственно, кто такие психи? Те, кто не похож на нас. А для высоких технологий, оказывается, это именно то, что нужно. Чем меньше человек похож на нас с вами, тем выше его способности к тому, к чему не способны мы с вами, в данном случае к освоению высоких технологий. Неприятно, конечно, я ведь всегда считала себя пупом земли.

– По всей вероятности, – неожиданно подал голос второй из неулыбчивых, молчавший всё это время, – им придётся действовать под красивой вывеской. Ворваться в детдома они не могут, и это ничего не даст, значит, они должны разыграть беспроигрышную карту благотворительности. Гранты Сороса для российских сирот или что-нибудь в этом роде.

– Причём, само их присутствие будет в детдомах минимальным, так что благотворительная кампания не вызовет никаких подозрений, – опять задумчиво подал голос «Иван Иванович». – Ведь насколько я понял нашу дорогую Евгению Ивановну, детей учить не надо, они учатся сами, да и не может их никто научить, нет ни таких методик, ни таких преподавателей, значит, всё, что им нужно, предоставить детям возможности. Новейшие компьютеры, программное обеспечение, Интернет… И, конечно, вкрадчивая методичная пропаганда, воспитание детей в нужном для них русле.

На протяжении всего этого летучего обмена репликами Женя беспрестанно кивала головой, чувствуя себя китайским болванчиком, и, решив, что это продолжается уже достаточно долго, решила тоже кое-что сказать.

– Вы неправильно произносите, – сказала она. – Нужно говорить «Yevgenia Ivanovna», по-английски, как у Леонида Леонова.

– Учту, – на сей раз головой кивнул улыбчивый, который давно уже не улыбался, и добавил: – Вообще-то, логика агентурного продвижения строится обычно на синхронности. Если они начали прорабатывать умников постарше, должны были уже начать продвигаться и в детдома одновременно с этим. А такой информации что-то не поступало.

Марик, до сих пор сидевший истуканом, пошевелился на стуле и вздохнул.

– Эта информация прошла по классу третьеразрядных, – признался он. – Ни к кому из высшего руководства она на стол не легла. Прочитали донесения, ознакомились, приняли к сведению и сложили в третьеразрядные файлы.

Все присутствующие внимательно смотрели на него.

– Но мы на своём уровне меры решили всё-таки принять, просто на всякий случай. Потому-то Женю и отозвали из отпуска – акция-то началась в Башкирии, там сейчас америкосы с помпой таскают в детдома компьютеры и проводят за свой счёт кабельный Интернет. Недоумки из уфимского «Дома печати» и прочих местных масс-медиа, разумеется, исходят восторженными соплями. А у Жени там знакомый журналюга-экстремал Расуль Ягудин, который в тамошней дурковатой масс-медийной тусовке крутится с юности, уже 29 лет, знает там всех и к тому же одно время работал в школе учителем, благодаря чему оброс связями ещё и в республиканской системе образования на всех уровнях: от учительниц начальных классов до министра. Мы подумали, пусть Женя отдохнёт на лёгком задании, потопчет тему, а заодно со своим Расулем вина попьёт, в Уфимке искупается, расслабится, да ещё и, между делом, по два отгула за каждый день заработает. Думали, лёгкая работа, и по два отгула в добавок, хотелось Жене помочь, хорошая же девушка…

– Спасибо!!! – сквозь зубы процедила Женя и наградила умника режущим косым взглядом, которым вполне можно было бы прожигать танки. Потом она перевела яростно полыхающие тёмно-синим огнём очи на генерала и набычилась, словно приготовилась его забодать.

Генерал торопливо отвёл виноватый взгляд и закряхтел.

– Как бы то ни было, менять что-либо поздно, коней на переправе не меняют, – пробурчал он. – И к тому же на текущий момент майор Бондарева владеет темой лучше, чем кто-либо ещё из сотрудников.

И генерал, наконец, подняв на девушку ставшие стальными глаза, твёрдо сказал:

– Женя, тебе придётся поехать в Уфу.

 

01 – 24 августа 2006 года,

04 – 05 апреля 2009 года


 



с начала